Два рассуждения о Генри Торо

 

       
 
                            1. Философские метаморфозы
 
 
Есть люди, которые принадлежат всем временам, кроме своего собственного. И дело вовсе не в том, что они оказываются не поняты, поспешно осуждены или слишком высокомерны, - нет. Скорее, они принадлежат иному миру, отличному от современного им, и какой-то иной эпохе. Примерно во второй трети ХIХ века один из таких людей - Генри Дэвид Торо - удивлял американскую общественность экстравагантными идеями и поступками: более двух лет этот выпускник Гарвардского университета прожил в хижине отшельником, отвергнув сомнительные блага цивилизации, и написал об этом книгу "Уолден, или жизнь в лесу" (1854); до того он опубликовал эссе "О гражданском неповиновении" (1849), в котором описал личный опыт ненасильственного сопротивления давлению государственной власти; спустя примерно десять лет он поддерживает насильственное восстание и оправдывает убийство ради высокой цели; а в конце жизни возвращается к своему убеждению отшельнического периода в том, что политику и общественную жизнь следует просто игнорировать. Вероятно, это был человек чресчур широких взглядов: одни считают его аболиционистом, другие причисляют к анархистам, третьи сравнивают с Карлом Марксом, четвёртые обвиняют в макиавеллизме, для пятых он - поборник патриархальных ценностей, а для шестых - просто эпигон Р.У. Эмерсона. Может быть, причиной для столь различных интерпретаций его наследия послужила элементарная непоследовательность, свойственная многим увлекающимся натурам? Мы склонны отвергнуть такое предположение, и вот почему. В современном понимании личность - это то, что отражает социальную природу человека, то есть то, что в значительной степени регламентировано и подчинено интересам общества в целом, однако известно, что этимологически значение понятия "личность" восходит к латинскому persona, то есть "маска", "роль актёра", "личина". Мир древности был миром постоянных метаморфоз - от задержавшихся ликантропических превращений до перехода божественных существ из одной формы в другую: мифы античности и Востока донесли до нас это мирочувствование, но для современных людей оно чаще всего пугающее и почти всегда - постороннее. Это чуждо нынешнему восприятию действительности: человек стремится к постоянству и с крайней осторожностью относится к возможности менять жизненные роли. Это касается и философии: современное критическое мышление, будучи диалогическим, рекомендует договариваться относительно значений тех или иных понятий, а также о том, является ли ваш оппонент марксистом, либералом, кантианцем, первым, вторым или третьим позитивистом... Возникнут трудности, если в понятие, скажем, о "договоре" рассуждающие будут вкладывать совершенно разный смысл.
  Генри Торо был носителем совершенно другого мировоззрения и избегал абстракций, которыми руководствовались и продолжают руководствоваться люди. Для него божественность так же конкретна, как бобы, которыми он питался на берегу Уолденского озера. Есть что-то нецивилизованное, первобытное в его образе мыслей, где идеальное, потустороннее и повседневное лишены перегородок. Его книги вообще близки средневековым трактатам, в которых практические советы и мифологические сюжеты, научные наблюдения - описания животных, растений, погодных явлений, - и достаточно общие этико-религиозные рассуждения иногда даже не разделены абзацем. Торо чужд страх перед метаморфозами, перед тем, что слово может иметь несколько значений, и такие важные понятия, как "настоящее", "прошлое", "общество", "государство", "одиночество", "закон", "мораль", "героизм" на страницах его произведений меняют значения с пугающей интенсивностью. Так образы, увиденные во сне, трансформируются при пробуждении и дальнейшем воспоминании о них.
  И, что особенно важно, в философии Генри Торо ни в коем случае не был теоретиком, как не были теоретиками Сократ и Эпикур, Иоахим Флорский и Августин Блаженный. Он оказался одним из последних представителей того образа проживания идей, который в своё время позволял появляться "житиям святых" или такой книге, как "О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов" Диогена Лаэртского , едва ли возможной в настоящее время.
  В античности и в Средние века, по всей видимости, не существовало разграничения человеческой деятельности на теоретическую и практическую. Созерцание было практикой, а, к примеру, труд ремесленника проецировался на идеальное измерение. Такое положение дел изменилось в эпоху Ренессанса, и  изменение это усугубилось в эпоху Просвещения (в трудах традиционалистов и консервативных революционеров, таких как Генон, Эвола и Дугин, вы можете найти ясные дефиниции данной деградации). В настоящее время, с появлением "когнитариата" и активным внедрением новейших технологий, грань между теорией и практикой вновь стирается, но это скорее потому, что сами практические интересы становятся абстрактными, виртуальными.
  Кратко коснёмся одной из умозрительных практик, а именно - практики бодрствования. В романтизме мы сталкиваемся с двумя прямо противоположными реакциями на одну и ту же действительность, представляющую собой современный мир. Одна из них- это уход от профанического, повседневного существования в мир грёз, в "искусственный рай", где мечты, претворённые в (предположительную) реальность внутренней вселенной человека, делают ещё менее значимой и без того тусклую (предположительную) реальность общественной жизни и просто ненужным до того только маловероятное персональное благополучие. В данном случае важным представляется то, насколько наполнен верой... насколько безвозвратен этот переход извне вовнутрь- в явь сновидений.
   Такое "бегство от реальности" давно стало источником одного из наиболее распространённых клише, какие обычно навешивают на романтизм: принято считать, что романтик по причине гипертрофированной изысканности своей духовной жизни оказывается бессилен жить в грубой действительности, которая его окружает; причём, в зависимости от симпатий или антипатий к нему акцент ставится, соответственно, на "изысканность" или же на "бессилие". Не вдаваясь в рассуждения относительно правомерности такой интерпретации данного конфликта между человеком культуры и цивилизацией, обратим, всё же, внимание на то, что повседневности романтик противопоставляет не успокоенность, позволяющую смириться с личными слабостями, которая как раз является одним из атрибутов мирского благополучия, а выстраданную им систему значений, которые он придаёт явлениям внешнего мира,- притом, что разрыв с этим миром уже осуществлён. В своей духовной замкнутости романтик проходит через такие трудности, выход из которых в обыденность значительно облегчил бы его земной путь (свидетельство тому - прецедент, который Антонен Арто обозначил как "предательство Кольриджа"). Вспомним, в частности, те инициатические по-существу испытания, которым подвергался в своих опиумных снах Томас де Квинси, или, например, одну из самых жестоких и прекрасных книг позднего романтизма, посвящённую жизни оторванного от реальности сознания,- "Холм грёз" Артура Мейчена. Мы можем позволить себе сделать вывод, что способность к сохранению разрыва свидетельствует скорее о внутренней силе романтика, и мечтательная "изысканность" в данном случае может быть сохранена только в эстетическом измерении - и уж точно она никак не может быть приобретена в романтизме.
   Однако в какие сновидения можно уйти от цивилизационной реальности, когда сама она представляется иллюзией, дурным сном? А именно такой она представлялась Генри Торо. Он видел, что человеческое сознание монополизированно обыденностью, а внутренний мир поглощают не грёзы, но та дремота, то сонливое состояние, которое находит выражение в повседневном укладе жизни людей: "Иллюзии и заблуждения почитаются за бесспорную истину, а истина обьявляется вымыслом<...> Закрывая глаза, погружаясь в дремоту и поддаваясь обманам, люди повсюду создают себе повседневную привычную жизнь- рутину, основанную на чистых иллюзиях<...> Кажущееся мы считаем за существующее. Если бы человек мог пройти по нашему городу, видя лишь подлинную суть вещей, как вы думаете, куда делась бы Мельничная плотина? Если бы он рассказал нам правду о том, что увидел, мы не узнали бы своего города в его описании. Стоит взглянуть непредубеждённым взглядом на молитвенный дом, или суд, или тюрьму, или лавку, или жилище и сказать, чем каждое является на деле, и ваше определение тотчас превратит их в ничто." Обретение способности к такому "непредубеждённому", незамутнённому видению и является, пожалуй, основной целью Торо. Недаром в заключительном абзаце "Уолдена" мы находим такие слова: "...Завтрашний день не таков, чтобы он пришёл сам по себе, просто с течением времени. Свет, слепящий нас, представляется нам тьмой. Восходит лишь та заря, к которой пробудились мы сами". Пробуждение личности- её возвращение к первоначальному утру- возможно только тогда, когда пройден весь ночной путь, и страх, что силы иссякнут раньше, чем завершится ночь, приводил многих мистиков к заведомому отказу от собственной воли, собственных сил, желаний, мнений и, наконец, самого страха. Но ярко выраженный индивидуализм Торо исключал такую фатальную предосторожность. Сохранение собственной индивидуальности остаётся для него непременным условием мистического перерождения- он словно желает, подобно Еноху или Илие, быть призван на небо во плоти. Средство для этого - личное пробуждение, бодрствование, когда всё- день, вечер, ночь- случается в утренний час... (Один из наиболее значительных представителей "чёрного романтизма" Густав Майринк посвятил бодрствованию ключевую главу своего романа "Зелёный лик", которая может служить великолепным введением в данную тему. Вот небольшой отрывок из неё: "Ключ к владычеству над природой разьеден ржой со времён всемирного потопа. Имя ему- бодрствование. Оно открывает все затворы. Ни в чём так твёрдо не убеждён человек, как в яви своего бодрствования, на самом же деле он угодил в тенета, которые сам и связал из грёз и химер. Чем гуще эта сеть, тем непреодолимее сон, и связанные путами и сморённые сном бредут по жизни, как убойный скот,- покорно, равнодушно и бездумно. Не все они пустоглазы, у иных в глазах сверкают мечты, но они видят мир, подёрнутый рябью мелких ячеек, обманную игру осколков. Они тянут к ним руки, не ведая того, что эти образы- рассыпанный бисер, не имеющий смысла вне великого целого<...> Они мнят себя бодрствующими, но то, что они якобы видят,- всего лишь сон, картина, умело навеянная и неподвластная их воле. Были и есть ещё люди, которые даже понимают, что грёзят наяву,- это первопроходцы, бойцы передовых отрядов, пробившиеся к бастионам, в этих дерзких натурах сокрыто вечно бодрствующее "я"- таковы провидцы вроде Гёте, Шопенгауэра и Канта, но у них нет оружия, чтобы взять крепость, а их боевой клич не пробуждает спящих. Бодрствующий открывает все затворы".)
  
  Для Генри Торо так же, как для древнегреческого философа или средневекового алхимика, не было разницы между словом и действием, идеалом и способом его достижения. Точнее, она, может быть, и была, но в любом случае такой тип человека действовал в сфере идей и рассуждал жизненными поступками. Отсюда - постоянно меняющаяся persona, которая утрачивается, если оказывается выброшенной из стихии метаморфоз. По этой причине Торо избрал маргинальную позицию по отношению к окружавшей его социальной действительности, ориентированной на стабильность. В своём индивидуализме он исходил не из абстрактных "прав человека", а из собственного видения изменчивости и многообразия природы.
  Философия, как чрезвычайно широкая сфера человеческого познания, делится на гносеологию, онтологию, этику, эстетику и другие разделы и подразделы и, вероятно , менее всего теоретическое и практическое различаются в этике. Должно быть, по этой причине широко распространено мнение, что Генри Торо - это прежде всего философ-моралист, и его значение для истории философии ограничивается тем влиянием, которое он оказал на Льва Толстого и Ганди. Но взгляды Торо на этику претерпевали слишком серьёзные изменения, чтобы можно было утверждать последнее. Конечно, эссе "О гражданском неповиновении" - это в первую очередь выражение доминации нравственной позиции. Но мы уже говорили о том, что слова в книгах Торо меняют значение, в связи с чем укажем на вариативность его отношения к нравственности. Приведём несколько цитат из "Уолдена", которые покажут, что мораль вовсе не было краеугольным камнем моровоззрения американского философа. Например: "Я ощущал и доныне ощущаю, как и большинство людей, стремление к высшей или, как её называют, духовной жизни и одновременно тягу к первобытному, и я чту оба эти стремления. Я люблю дикое начало не менее чем нравственное". "Я не хочу умалять заслуги филантропов, я лишь требую справедливости в отношении тех, кто благодетельствует человечество самой своей жизнью и трудом. Я не считаю праведность и доброту главным в человеке - это лишь его стебель и листья (...) Доброта его не должна быть частичным и преходящим актом, но непрерывным, переливающим через край изобилием, которое ничего ему не стоит и которого он сам даже не замечает". А следующий фрагмент - грубый сарказм, переходящий в биологическую метафору вполне в ницшеанском духе: "Нет хуже зловония, чем от подпорченной доброты. Вот уж подлинно падаль, земная и небесная. Если мне станет наверняка известно, что ко мне направляется человек с сознательным намерением сделать мне добро, я кинусь спасаться от него, точно от иссушающего ветра африканских пустынь, именуемого самумом, который набивает тебе пылью рот, нос, уши и глаза, пока ты не задохнёшься, - так я боюсь его добра, боюсь проникновения этого вируса в мою кровь. Нет, тогда уж лучше претерпеть положенное мне зло". Если следовать логике Торо, "подпорченной" делают доброту этические нормы, внешние задачи и абстрактные цели. Нравственность же должна быть естественной, а не схематизированной; в противном же случае дикость значительно более естественна.
  Редуцировать философию американского отшельника к аскетизму так же ошибочно, как и воспринимать его в качестве моралиста. Р.Л. Стивенсон не ошибался, когда в своём эссе "Генри Торо. Его характер и мнения" писал: "Он не был аскетом, скорее, он был эпикурейцем в лучшем смысле слова". Торо жил, прислушиваясь к собственным желаниям и нежеланиям, и хижина на берегу Уолденского озера служила ему своего рода Телемской обителью. Впоследствии многие люди (толстовцы, хиппи, и даже знаменитый террорист, бывший математик Тед Качинский - он же Унабомбер), находясь под впечатлением от его жизненно-философского опыта, подразумевали , что необходимо следовать его примеру - уходить от цивилизации, жить на природе, игнорировать государство и общественное мнение, - но Торо не нуждался в последователях: опрощение из подражания или внешнего долга с неизбежностью влечёт за собой упрощение человека, любая регламентация препятствует личностным метаморфозам, которые культивировались мыслителем - манифестационистом.
  Простота, в которой жил Торо, не могла не отразиться на его общем понимании философии. Во времена, когда царствовали сложные философские системы и изысканные построения, он писал: "Чтобы быть философом, недостаточно иметь остроумные мысли или основать философскую школу - нужно так любить мудрость, чтобы жить по её заповедям и вести жизнь простую, независимую, полную великодушия и доверия. Это означает решать основные проблемы жизни не только теоретически, но и на практике".
  Торо решительно не желал признавать никаких внешних установок. Он трудился над тем, чтобы жить без труда, быть свободным без освобождения, добродетельным без морали, наслаждающимся жизнью без гедонизма, мистиком без дешёвого эзотеризма и напускной таинственности, личностью вне социализации, философом без кафедры и теоретических построений. Насколько мы можем себе представить, это - античное или даже более древнее, исконное мирочувствование, в основе которого - не теория, и даже не практика, а непосредственное отношение к духовно-биологическому процессу жизни.
 
 
                  
                           2. Анарх и андеграунд Нового Света
 
 
 Александр Дугин писал в связи с поэзией Клюева о "параллельной родине" - трансцендентной России. Жан Парвулеско оставил нам идею иной, параллельной Франции. И этот перечень образов самого внутреннего, что находится где-то близко-далеко и далеко-близко, присутствующего и необретённо-утраченного, может быть продолжен. Я предлагаю затронуть тему, для обитателя евразийских просторов непростую и чуждую: тему параллельной Америки. США для большинства из нас и так - другой, параллельный мир, и даже наше противостояние всегда нуждалось в каких-то дополнительных отрезках, делавших возможным опосредованное взаимодействие, своего рода битву через почтовую связь (от чего не менее кровопролитную). Но если мы выйдем за пределы евклидовой геометрии современной прогрессистской истории (не путать с постсовременной, для которой уже почти очевиден, и даже заранее скучен в своей "почти"-очевидности, абсолютный регресс), параллели могут пересечься, и образы трансцендентной родины возникнут перед нами, уже воплощённые в видения наяву, а земля за океаном случайно забьётся в подошвы и наших ботинок.
   Философ-трансценденталист Генри Торо - один из тех немногих, к кому в полной мере применима дефиниция право-анархического идеала аполитейи: он - "дифференцированный человек", воплотивший в себе то, о чём почти век спустя напишет Юлиус Эвола; он - "анарх", этот героический образ, ставший совершенным символом противостояния современности благодаря Эрнсту Юнгеру и Герду Бергфлету. Но, ко всему прочему, он - американец.
   Приведу небольшой отрывок из его конкордской лекции 1838 г.: "Масса никогда не поднимается до уровня своих лучших представителей, но напротив, деградирует до уровня худших. Как говорят реформаторы, это принижающее равенство, а не возвышающее. Дело в том, что масса всего лишь другое имя для толпы (mob). Население Земли, собранное в одном месте, образовало бы величайшую толпу, о которой говорят как о безумном и слепом звере; мировые судьи считают, что толпу надо ублажать: их страшит то, что она может бросаться то в одну сторону, то в другую, подобно тому как жители деревни боятся наводнения, не зная, чьи земли будут размыты и сколько мостов будет снесено". Это выступление представляет интерес не только как образец антидемократической риторики Торо. В нём можно также обнаружить и некоторые политико-философские интуиции. Первая - образ населения Земли, сконцентрированного в одном месте. Это - почти точное описание нашего мира с его глобальным пастбищем, на котором пасутся... нет, не "безумные", а просто неумные, не "слепые", а просто не видящие дальше своего носа, и, конечно, никакие не "звери" (хорошо бы, если они), а люди. - В любом случае, с такими поправками можно считать эту фразу пророческой. А ещё здесь присутствует пред-геополитическая метафора противостояния воды (общественного, демократического) и земли (твёрдого, почвенного). В американской литературе, и даже ещё интереснее - в самых ценных, фундаментальных её произведениях присутствует какой-то антиатлантистский символизм, своего рода водобоязнь: вода как неотвязный и страшный фатум Америки. Например, у Эдгара По это гибельное мистическое путешествие к южным морям в "Повествовании Артура Гордона Пима" и озеро, внушающее ужас. У Германа Мелвилла - это грандиозный и жуткий океан со смертеживущим в нём, губящим всякую субъективность ноуменальным Белым Китом. У Марка Твена - роковая река Миссисипи. У Лавкрафта - кошмарный "ночной океан", обитель древнего Ктулху.
   Но Торо, если рассматривать его символизм в геополитическом ключе, идёт ещё дальше: он демонстрирует нам угрозу (сегодня ставшую явью) смешения земли и воды (то есть традиционного и сменяющегося во времени, исконно-персонального и общественного, бытийного и кажущегося "по поводу") - угрозу заболачивания. В книге "Уолден, или жизнь в лесу" он пишет: "Твёрдре дно есть всюду. Я читал одного путешественника, который спросил мальчика, твердо ли дно у болота, которое надо пересечь. Мальчик сказал, что да. Но лошадь путника увязла под самую подпругу, и он сказал мальчику: "Ведь ты говорил, что здесь твёрдое дно". "Так оно и есть, - ответил тот, - да только до него ещё столько же". Так, - заключает Торо, - обстоит и с общественными болотами и трясинами".
   В этой связи, ограничив себя рамками конкретного произведения, можно говорить об оппозиции "болото - Уолденсоке озеро", так как последнее представляет собой более ясное, незамутнённое положение воды, окружённой твердью: смешение здесь сведено к минимуму. А вот лёд - отвердевшая вода - виделся Торо чистым и наполненным жизнью, однако самим смешением жидкого и твёрдого, составляющим её природу, эта субстанция не может вполне принадлежать пробуждённому весеннему миру, неуютна в нём. Она относиться к сакральному времени упадка, потери сил, смерти - к зиме. "Я слышал также, - пишет Торо, - как кряхтел на пруду лёд... точно ему было неловко в постели и хотелось повернуться на другой бок, точно его беспокоили ветры и дурные сны". Э.Ф. Осипова в своём исследовании "Генри Торо. Очерк творчества" обращает наше внимание на следующее: "На страницах "Недели" и "Уолдена" рассыпано множество антитез (...) позволяющих автору облечь в эффектную форму размышления о свободе и рабстве, бедности и богатстве, преходящем и вечном, высших законах и человеческих установлениях, "обществе и одиночестве", "каменистом грунте реальности" и "вязких наносах предрассудков и мнений" (...) Постоянно встречающиеся понятия solid foundation, hard bottom, terra firma, rocks противостоят в сложных антитезах понятиям slush, mud, swamps, bogs, quicksands, freshet, alluvion как чему-то зыбкому, вязкому, застывающему, ненадёжному..." В дневнике 22-летнего Торо мы находим следующую запись: "В обществе есть такая же terra firma, как и в географии. Это берег обетованный, гавани которого готовы принять вас в любую погоду. Всё остальное суть только неуловимые и сказочные Атлантиды, иногда появляющиеся на дальнем западном горизонте наших социальных связей". Обратите внимание на топографию иллюзорного: запад.
   Terra firma литературы Соединённых Штатов - это её андеграунд, то, что находиться на единицу падения дальше предела дна. Чтобы достичь его, путешественник должен полностью увязнуть в трясине, потерять всякую субьектность, как это делают те, кто по уже дарованной земле идёт на край ночи. Это - путешествие к трансцендентной Родине. Возвращаясь к уже упомянутому Лавкрафту и вдохновлённой им культуре возвращения (для нас, к счастью, далеко не вечного), можно яснее понять причину страха перед теми, кто приходит Оттуда обратно: Там - уже нет человека как основы секулярного полюса; Там - всё предстаёт в ином, Новом Свете, более древнем, чем "Новый Свет" живых людей; Там - параллельная, другая Америка с землёй такой твёрдой, какой может быть только дно, к которому вожделеет бездна.
   Но и здесь, и Там возможно ещё (всегда и ещё) пересечение живых параллельных линий, всё с большей силой обнаруживающее их различие и уже окончательно исключающее возможность смешения.
       

Комментарии

Лев Каждан аватар

Интересно а кто такой

Интересно а кто такой Валентин Чередников?

Аллах,Муамар,Ливия ва бас!

Действительно интересно

Представлюсь, чем надеюсь удовлетворить не только Ваше любопытство, но и - возможно, даже в первую очередь - собственную неискоренимую потребность в вежливости. В разные времена я отвечал на этот вопрос совершенно различными способами, однако в данном случае предпочту краткость. Аспирант кафедры философии и логики РГУ им. Иммануила Канта, 26 лет, евразиец по факту рождения. Свидетель и часть эпохи декаданса.

Валентин
Лев Каждан аватар

Рады приветствовать Вас на

Рады приветствовать Вас на нашем сайте.

Аллах,Муамар,Ливия ва бас!

Благодарю

Я благодарю Вас

Валентин
Ключарь аватар

  Мне приглянулась одна из

  Мне приглянулась одна из умозрительных практик Торо, связанная с Молчанием. Чем не исихастическая практика, причем человек пришел к ней не православным путем, а по воле Провидения, ведь уединенная жизнь, жизнь затворника предполагает качественное изменение натуры аскета. Не всем, правда, такое сподобливалось, но путь открыт для всех.

  С вашего позволения, Валентин, опубликую фотографию Торо и приведу небольшой отрывок о Молчании.

Наброски эссе Молчание и звук, сделанные во второй половине этого месяца (декабрь 1838 года)

15 дек. Подобно тому как самое честное общество приближается к одиночеству, самая превосходная речь в конце концов умолкает. Мы ищем Общества и Одиночества, как будто они обитают в далеких долинах, в лесной чаще и выбираются из этих твердынь лишь в полночь. Молчание было, говорим мы, до того, как возник мир, как будто сотворение мира вытеснило его, а не явилось его зримой рамой и фоном. Оно снисходит до того, чтобы посещать лишь любимые долины, а мы и не подозреваем, что оно спускается в них, когда мы направляем туда свой путь. Так мясник Селдена2 искал свой нож, в то время как он держал его во рту. Ибо где человек, там и Молчание. 

Молчание есть общение мыслящей души с самой собой. Стоит душе на мгновение задуматься о своей бесконечности, как тотчас наступает молчание. Оно слышно всем людям, во все времена, повсеместно, и стоит нам захотеть, мы всегда можем прислушаться к его предостережениям. 

Молчание всегда более привычно, чем шум, скрывающийся среди ветвей тсуги шш сосны, и тем больший, чем больше наше присутствие там. Поползень, простукивающий стройные стволы деревьев рядом с нами, — лишь частный представитель торжественной тишины. 

Оно, с его мудростью, всегда рядом: на перекрестках или обочинах дорог, оно таится на колокольне и в жерле пушки, идет следом за землетрясением. Оно собирает их шум и укрывает его на своей широкой груди. 

Те божественные звуки, которые мы улавливаем внутренним слухом, которые доносятся до нас вместе с дыханием зефира или отражаются от поверхности озера, обычно бесшумны. Они смачивают виски нашей души, когда мы недвижно стоим среди скал. 

Крик — дитя кирпичных и каменных стен. Шепот уместен в лесной чаще или на берегу озера, но молчание лучше всего приспособлено к акустике открытого пространства. 

Все звуки — его слуги н поставщики, которые объявляют не только о том, что их хозяин существует, но что он особа редкая и его следует тщательнейшим образом искать. За самым ясным и значительным делом всегда наступает еще более значительная тишина, которая плывет по его поверхности. Гром — лишь сигнальная пушка, которая оповещает о том, какое общение ожидает нас. Мы восторгаемся и в один голос называем величественным не его глухой звук, но то бесконечное расширение нашей души, которое за ним следует. 

Всякий звук чем-то родствен Молчанию. Он лишь пузырек на его поверхности, который сразу же лопается; эмблема силы и плодовитости этого глубинного течения. Он лишь тихие слова Молчания и только тогда приятен для наших слуховых нервов, когда является контрастом ему. Он представляет собой гармонию и чистейшую мелодию в той степени, в какой оттеняет Молчание и усиливает его. 

Каждый мелодичный звук является союзником Молчания, он помогает, а не мешает абстрактному мышлению. 

Поэтам всегда нравились одни звуки больше, чем другие, потому что они подчеркивают красоту Молчания. 

Молчание — тот приют, где могут укрыться все. Оно служит продолжением всякой скучной беседы и всяких глупых действий, оно подобно бальзаму для каждого нашего огорчения и так же желанно после пресыщения, как и после разочарования; это тот фон, который художник — будь то мастер или ремесленник — оставляет незакрашенным н который неизменно приносит нам утешение, какую бы нелепую фигуру он ни изобразил на первом плане. 

С каким спокойствием человек молчаливый размышляет о течении своей жизни, по-своему награждает добродетель и справедливость, терпит клевету и получает побои и относится к этому как к чему-то данному. Он составляет одно целое с Истиной, Добром и Красотой. Его не может затронуть людская злоба. Никто не в силах нарушить его покой. 

Оратор лишает себя индивидуальности, он гораздо красноречивее, когда молчит. Он внемлет, пока говорит, и слушает вместе со своей аудиторией. 

Кто не прислушивался к нескончаемому гулу Молчания? Оно рупор Истины, который каждый носит при себе и при желании может приложить к уху. Оно единственный истинный оракул, подобно оракулам в Дельфах и Додоне3, королям и придворным ые мешало бы прислушаться к его советам. Ответ, который они получат, будет недвусмысленным. Все откровения были нам ниспосланы только через него. В той мере, в какой люди прислушивались к изречениям этого оракула, они приобретали способность ясного видения, а их век оставался в людской памяти как век просвещенный. Но если они обращались к другому оракулу и его безумной жрице, то погружались во мрак невежества, а их время называли темным или мрачным. То были эпохи болтовни и шума, от которых до нас не дошло ни звука. А эпоха греческой культуры, молчаливой и гармоничной, вечно звучит в ушах людей. 

Хорошая книга — тот смычок, который извлекает звук из наших молчаливых лир. Во всех эпических сказаниях, которые мы читаем затаив дыхание, есть важные слова: Он сказал. Когда мы доходим до них, то понимаем: именно они обращены к нашему сокровенному я. Часто бывает так, что мы переносим интерес к продолжению нашего собственного ненаписанного труда на написанную и сравнительно безжизненную страницу. Это продолжение составляет неотъемлемую часть всех ценных книг. Цель автора — сказать раз, но выразительно: Он сказал. Это большее, чего может достичь создатель книги. Хорошо, если ему удастся сделать том своих произведений тем стержнем, о который разбиваются волны молчания. Нас волнует не столько производимый звук, сколько та пауза, когда, по словам Грея4, порыв собирается с силами, пауза, которая бесконечно величественнее, чем докучливое завывание бури. 

По вечерам Молчание посыпает ко мне многочисленных эмиссаров, некоторые из них плывут по постепенно утихающим волнам, вызванным шумом поселка. 

Я напрасно пытался бы объяснить Молчание. Английский язык здесь бессилен. В течение шести тысяч лет люди называли его на разных языках с наиболее возможной для каждого из них точностью, и все же оно остается для нас книгой за семью печатями. Человек может в течение некоторого времени быть уверен в том, что загнал его в угол и однажды непременно даст ему исчерпывающее объяснение, но и ему в конце концов суждено замолчать, а люди лишь заметят, что этот человек многообещающе начал. Ибо когда он, наконец, погрузится в молчание, диспропорция между тем, что сказано и что не высказано, окажется столь огромной, что сказанное покажется лишь пузырьком на поверхности в том месте, где он нырнул. 

И все же, подобно береговым ласточкам, которые живут на обрывах, мы будем продолжать выстилать наши гнезда морской пеной, чтобы однажды они стали хлебом насущным для тех, кто живет у моря.

 

  

 зри в корень "Ур"

молчание - золото

Прекрасный фрагмент. Возможно, интересно было бы составить антологию - в первую часть включить теорию молчания (народная мудрость, исихазм, дзен, Торо, Хаксли и другие), а во вторую - его практику: то, что не написал Рембо; несколько "вторых томов" основных сочинений Гуссерля, естественно, так и не написанных, и вторую часть "Логико-философского трактата" Витгенштейна, которую сам он считал гораздо важнее известной нам первой; стихи Боба Кауфмана (в основном периода 70-х) и так далее. Книга может получиться по-дугински многофункциональная.

Валентин

Пожалуй, это был бы

Пожалуй, это был бы любопытный опыт. Но где ж тот титан, что дерзнет поднимать этот проект? ;)

Олег Фомин, главный редактор портала "Артания"

титан

Если Юнгер прав, то этот титан обитает уже где-то в нынешнем столетии.

Валентин

Надеюсь, вы не думаете, что

Надеюсь, вы не думаете, что этот титан - я? или вы? Вот была бы потеха.... Когда приходит 30, понимаешь, что "Пушкин и я". До этого было: "Я, я, я и Пушкин...." Правда, когда будет 40, говорят, будет: "Пушкин, Пушкин.... и я". А потом просто: "Пушкин, Пушкин, Пушкин...." Только не подумайте, что я апологет Пушкина. У нас на сайте есть даже специальный форум для его "чморения".

Олег Фомин, главный редактор портала "Артания"

Пушкин

Да нет, к сожалению, ни вы, многоуважаемый Олег Валерьевич, и не я уж точно. А вот Пушкин, если бы в наш век вновь сошла из светлого мира эйдосов его проекция, смог бы, наверное. Потому что он чаще видел в своём времени "день чудесный", а мы от своего века дистанцируемся. То или иное время оправдано, когда о нём вспоминают (как мы о древнем востоке, античности, средневековье). А о нашем веке вспоминать может быть некому, так что... нужно скорое и радостное запоминание, подобное запоминанию стихов Пушикина.

Валентин
Ключарь аватар

 Про онтологию. Вспомнил

 Про онтологию. Вспомнил героя Гюисманса в "Наоборот", который собирался  в путешествие не ради дороги, а ради самого настроения подготовки к путешествию: покупал билет, пил кофе в привокзальном кафе, вдыхал запах кожи саквояжа, сборы и тд., но никуда в итоге не ехал. Но это так, к слову почему-то пришлось. Тот же Гюисманс не раз говорил, что сила дьявола в том, чтобы заставить всех верить в свое отсутствие. Так и про Молчание. Одно дело Священномолчание, а другое - замалчивание как предбанник лжи. 

 зри в корень "Ур"

Действительно, Гюисманс, при

Действительно, Гюисманс, при декларируемой искусственности, и Торо, при декларируемой естественности, чрезвычайно близки. Торо тоже, решив уйти к природе-матушке, два года повдыхал запах травы в разную погоду, погулял по снегу, покупался в озере, построил хижину, покушал бобов, а затем вернулся в родные concrete jungle. Оба они - символисты, и им нужны были только символы, атрибуты ухода или путешествия.

Валентин
Лев Каждан аватар

Наконец-то хоть кто-то

Наконец-то хоть кто-то согласился что исихазм и дзэн в чем-то схожи(молчание).Я уже полтора года пытаюсь убедить в этом форум.

Аллах,Муамар,Ливия ва бас!

способ убеждения

А я эти полтора года молчал, и вот - уже есть результат. Исихазм и дзен - это практики, и аргументация в них не так важна, как проживание.

Валентин
Лев Каждан аватар

Важно Ваше согласие упоминать

Важно Ваше согласие упоминать их через запятую.Я тоже упоминаю через запятую подвергаясь за это побоям.Особенно со стороны Африканыча.Африканыч это ведь мелочь что в буддизме страдания отрицаются а в христианстве культивируются.Гораздо важнее эзотерическое зерно внутри того и другого.А ты Африканыч смотришь не внутрь а на оболочку.

Аллах,Муамар,Ливия ва бас!

Ключарь аватар

 Тебе же Валентин сказал, что

 Тебе же Валентин сказал, что прежде всего это практики и не важно запятая или тире... Ты практически хочешь пострадать сам то? Думаю, что нет. А страдал по-настоящему когда-нибудь? Думаю тоже нет. Так о чем с тобой говорить? Ты вырос в тепличных условиях, наврняка сидишь щас с утреца и масло с икорочкой на булочку намазываешь, щурищься подслеповато в окошко, внутренне радуешься от состояния безграничной ленности( ведь ты не ходишь на службу, не зарабатываешь копейку в домашний бюджет...)... Лева, бросай все и отправляйся в странники по землице русской... 

 зри в корень "Ур"

Лев Каждан аватар

Ключарь у меня бывает такие

Ключарь у меня бывает такие жуткие приступы меланхолии и мизантропии которые вряд ли кому-либо снились.Тогдахочется весь мир разнести в клочья всех людишек поубивать столкнуть лбами вайшьев и шудр чтобы шудры посжигали вайшьям все машины а потом сами стали жертвой фашистского террора.Хочется вырывать калеными щипцами половые органы кидать детей в камеры к педофилам отбивать почки и смотреть на ссанье кровью и т.д. и т.п.Это идет приступами.И поверь в такие минуты никакая икра не сделает счастливым.

Аллах,Муамар,Ливия ва бас!

Ключарь аватар

 Это сложно назвать

 Это сложно назвать полноценным страданием, скорее наоборот- ты получаешь некое удовольствие от развертывающихся в твоем несчастном сознании картин. И вообще-причем тут дети? 

 зри в корень "Ур"

bezgol аватар

"Тогдахочется весь мир

"Тогдахочется весь мир разнести в клочья всех людишек поубивать столкнуть лбами вайшьев и шудр чтобы шудры посжигали вайшьям все машины а потом сами стали жертвой фашистского террора.Хочется вырывать калеными щипцами половые органы кидать детей в камеры к педофилам отбивать почки и смотреть на ссанье кровью и т.д. и т.п.Это идет приступами.И поверь в такие минуты никакая икра не сделает счастливым", - это не страдания! и не имеет с ним ничего общего! всего лишь страдастрастное, тщеславное потокание ничтожеству в себе

(всё что говорю дели на два иль умножай по обстоятельствам)

bezgol аватар

Ключарь, забавно, мы написали

Ключарь, забавно, мы написали одновременно :))

(всё что говорю дели на два иль умножай по обстоятельствам)

Ключарь аватар

 Удалил, чтоб не сглазили. 

 Удалил, чтоб не сглазили. 

 зри в корень "Ур"

bezgol аватар

:)))!!!!!!!

:)))!!!!!!!

(всё что говорю дели на два иль умножай по обстоятельствам)

Лев Каждан аватар

В любом случае разница между

В любом случае разница между христианским страданием и буддийским избавлением от страданий внешняя.Не увидеть за ней общего эзотерического зерна может  только тот кто за деревьями не видит леса.Имею в виду Африканыча.Он деревья видит а лес нет.

Аллах,Муамар,Ливия ва бас!

Михаил аватар

разница

В том, что буддисты считают причиной страдания само пребывание в мiре, а мы считаем причиной страдания падшую природу человека. В отличие от буддистов, мы считаем, что имманентный мир реален, и, в отличие от гностиков, полагаем, что материя не есть зло - поскольку ее причиной является Бог, и в ней постоянно действует-проявляется одна из ипостасей Троицы - Святой Дух.

"Колесо сансары" и Божий Мiр - это все таки разные образы. Так же как и развоплощение в нирване и вечная жизнь души - тоже "про разное". Можно, конечно, провести параллель между кенозисом Христа и бодхисаттвами, но это, все-таки тоже "разное". Кстати, именно в силу самоуничижения и жертвы Бога страдание вовсе не является обязательным условием спасения - мы уже все искуплены, по большому счету.

Так что "общее эзотерическое зерно", конечно, найти можно, но сложно :)). Б.Б. Гребенщиков, вон, всю жизнь ищет, а результат --- )))

Лев Каждан аватар

Но оно есть это зерно.Индиец

Но оно есть это зерно.Индиец Шакьямуни и двоеверное правславие- в одинаковй мере арьянство.

Аллах,Муамар,Ливия ва бас!

Ушкуйник киберпространств аватар

результат -"по Голгофе ходит

результат -"по Голгофе ходит Будда и кричит "Аллах акбар!".

Символ веры "манифестационистского блока", можно сказать

Небольшое дополнение.

Только не  "само пребывание" , а то как мы в нём пребываем. Про реальность имманентного мира , хочу прояснить , что он релятивен тому как мы  в нём пребываем, то есть тому какие мы. Кто-то кстати тут хорошо написал недавно , что  с точки зрения мистического христианства нет ни ада ни рая и что после смерти мы все пребываем в Боге и для одних это-рай , а для других -ад. Релятивность имманентного  мира  нашему восприятию  то есть его иллюзорность следует понимать в этом смысле. Материя сама по себе конечно не зло, но её реальность в вышеуказанном смысле иллюзорна ,да. Нет материи "самой по себе".  Но и наши желания ,основанные на нашем ложном эго тоже относительны, как и оно само. И в этом смысле " всё относительно,(в др переводе "ничего нет" )пекитесь о своём спасении"(последние слова Будды Шакьямуни)

Прежде чем искать общности между религиями , неплохо бы отрефлектировать причины побуждающие к такому поиску. Любой экуменизм -есть компромисс , то есть отступление от чистоты религии, и ведёт к неясности и неподлинности. Экуменизм же по политическим мотивам есть вообще нечто отвратительное. Неважно каковы эти мотивы(правые или левые).

Ключарь аватар

 Хитросплетенно все речено,

 Хитросплетенно все речено, хитросплетенно. В "Посланиях" все гораздо  доступнее для понимания. Хотя, не навязываю, а просто сам для себя замечаю... 

 зри в корень "Ур"

Лев Каждан аватар

А не правда ли последние

А не правда ли последние слова Будды Шакьямуни похожи на "спасайся сам и вокруг спасутся все" Серафима Саровского?

Аллах,Муамар,Ливия ва бас!

bezgol аватар

прости ЛМК, но сейчас ты

прости ЛМК, но сейчас ты гонишь просто чушь какую-то... неужели и сам не понимаешь?

(всё что говорю дели на два иль умножай по обстоятельствам)

Лев Каждан аватар

Но Таня ты ведь тоже писала в

Но Таня ты ведь тоже писала в arthania.ru/node/459 про духоборов и шесть йог Наропы.Значит эзотерика сравнима?

Аллах,Муамар,Ливия ва бас!

bezgol аватар

 сравнима да, но не равнима

 сравнима да, но не равнима (по крайне мере не во всём) "разница между христианским страданием и буддийским избавлением от страданий внешняя" - вот это, по моему чушь и не понимание главного... упор на живую жизнь души (христианство) в первом случае, и на иллюзию оной во втором (буддизм), отсюда тема страдания идёт...

(всё что говорю дели на два иль умножай по обстоятельствам)

Лев Каждан аватар

На самом деле если принять

На самом деле если принять борозенцовскую схему(Примордиальная Традиция-арийское язычество Индии-зороастризм и родноверие-православие и шиизм) то буддизм-это не такое уж и позитивное явление.Ведь это фактически была реформация индуизма.Генон кстати так и считал.Но он не отличал буддизм от даосизма а даосская традиция как раз примордиальная.Полярно-райская модель восточноарийских племен чжоу.Тут я не с Геноном согласен а с Л.С.Васильевым.

Аллах,Муамар,Ливия ва бас!

Ключарь аватар

 Если кто- то по-настоящему

 Если кто- то по-настоящему счастлив ( я не имею ввиду извращенное счастье маньяка, вырывающего гениталии у жертв) от своего религиозного выбора, то срать на все схемы, как ты этого не понимаешь?

 зри в корень "Ур"

Лев Каждан аватар

А мне вот не срать.Не бывает

А мне вот не срать.Не бывает евреев которым срать на схемы.Каких бы взглядов они не придерживались.Запомни это Ключарь.

Аллах,Муамар,Ливия ва бас!

Ключарь аватар

 Ты чо раздухарился,

 Ты чо раздухарился, бесноватый! Сходил бы хоть куда, проветрил шаровары! Чо сидишь то дома?!  

 зри в корень "Ур"

Ключарь аватар

Это очень плодотворная и

Это очень плодотворная и хорошая тема. Параллельная Родина, другая Франция, другая Америка... Не крамола, но правда! Когда то и в Америке жили  нормальные люди, переворачивающиеся сейчас в гробу от того что стало с их страной. Более того, наиболее прогрессивная часть современной творческой тусовки, например кинематографической, прекрасно отдает себе отчет-куда они прикатились. Это своего рода наша пятая колонна в насквозь тельцолизированном саддукейском американском псевдорае. Достаточно посмотреть " После прочтения сжечь" или "Долина Элла". Но для меня другая Америка это " Мертвец" с Джонни Деппом.  

 зри в корень "Ур"

пятая колонна

Наша-то наша эта пятая колонна, но, возможно следует отличать эту "другую Америку" от трансцендентной, параллельной, которая вообще ничья. Это разница между "Американской историей Х", фильмом, несмотря на превосходную игру Нортона, человеческим, слишком человеческим в своём социальном критицизме, и упомянутым вами "Мертвецом" или, скажем. фильмом Гаса Ван Сента "Слон", где вполне себе майкломурровская тема представлена по настоящему со стороны, словно "с того Света".

Валентин
Лев Каждан аватар

Ждите моей статьи про

Ждите моей статьи про пекинское мировое правительство.Там и про НАШУ Америку будет сказано.

Аллах,Муамар,Ливия ва бас!

С нетерпением жду.

С нетерпением жду.

Валентин