Язык изначальной Сирии

Прежде чем приступить непосредственно к сравнению изначальной и православной сакральной ономастики, сделаем ряд предварительных пояснений, поскольку на первый взгляд сама попытка такого сравнения предстает, как ничем не обоснованное и бессмысленное смешение абсолютно различных языковых пластов. Поэтому сначала следует прояснить отношение к языку в христианской традиции, и особенно к тому языку, на котором говорил Христос, и на котором впервые прозвучало Его земное имя, имя Его матери и Его учеников. Т.е. нам предстоит выяснить, какое вообще место занимает арамейский язык в христианской традиции?

    Как известно, арамейский – это обычный разговорный язык Сирии (по-арабски Сурии), Палестины и прилегающих к ним областей, своеобразное ближневосточное «койне» западно-семитских племен. Но в древнерусской литературной традиции этой характеристикой значение «сирийского языка» не только не исчерпывается, но скорее он с этой точки зрения даже и не рассматривается.108  Эти данные пиводит В.И. Карпец, в своей неизданной работе «Русь Мiровеева (опыт “исправления имен”)», которая является исправленным и дополненным вариантом одноименной работы, впервые опубликованной в сборнике «Россия перед Вторым Пришествием», сост. Сергеем и Тамарой Фомиными (Москва, об?во св. Василия Великого, изд. «Паломник», 1998).

«Сирийским» в Православии называется изначальный язык, на котором говорило человечество до «вавилонского смешения». По словам черноризца Храбра: «несть бо Богъ сотворил жидовьска языка преже, ни римска, ни еллинска, но сирски имже и Адамъ глагола». На этом же изначальном, «адамическом» языке Бог будет произносить приговор миру на страшном суде: «[Богъ] сурьянским языкомъ хощетъ всему миру судити» («Вопросы, от скольких частей создан был Адам»). «Сирьская речь» асоциируемая с «языком ангелов» упоминается в Житии Преподобного Иллариона и Святого Андрея Цареградского. Сирийский недаром называется «адамическим» языком. Если исходить из самого названия, он имеет непосредственное отношение к той «Сирии», которая характеризуется Гомером, как страна где царят законы «Золотого века»:

 

Остров есть, по названью Сирия, - ты, может быть,   

слышал? -
Выше Ортигии, где поворот совершает свой солнце.
Он не чрезмерно людьми населен, но удобен для жизни,
Тучен, приволен для стад, богат виноградом, пшеницей.
Голода в этом краю никогда не бывает. Не знают
Там ненавистных болезней бессчастные люди. Когда там
Горькая старость приходит к какому-нибудь поколенью,
Лук свой серебряный взяв, Аполлон с Артемидой нисходят
Тайно, чтоб тихой стрелой безболезненно смерть посылать им.

 (Одиссея: песнь 15, 403-411. пер. В. Вересаева.)

 

    Автор «Повести временных лет», летописец Нестор, приводит цитату из греческого хронографа, в которой обычаи этих сирийцев, также описываются в духе мифологемы Золотого века: «Каждый народ имеет либо письменный закон, либо обычай, который люди, не знающие закона, соблюдают как предание отцов. Из них же первые – сирийцы, живущие на краю света. Имеют они законом себе обычаи своих отцов: не заниматься любодеянием и прелюбодеянием, не красть, не клеветать или убивать и, особенно, не делать зло».

    Судя по названию, которое Р. Генон совершенно справедливо сопоставляет с Сурьей (Surya), именем солнца в ведической традиции, образ этой страны восходит к индоевропейской мифологеме о «Солнечной Земле», «которая есть еще одно из наименований гиперборейской Тулы, то есть изначального духовного центра», той самой «Далекой Тулы» которая, по мнению древних римлян носила имя Солнца («Thule ultima a sole nomen habens»), а в русском фольклоре именовалась «Подсолнечным царством». Что касается исторической Сирии, то ее образ в контексте Свяшенной Традиции, следует понимать как замещение образа Изначальной прародины, осуществленное послепотопным человечеством через перенесение ее имени на земли своей новой ближневосточной родины. Возможно «Сирией», назвали свою новую ближневосточную родину представители народа, описываемого  антропологами как древнейшее долихоцефальное население Ближнего Востока, принадлежащее к «западной подрасе», появившееся по окончании ледникового периода, и известное нам как носители т.н. мегалитической культуры; хотя можно предполагать и более поздние, собственно индоевропейские волны мигрантов, включая митанийских ариев, покинувших степи Причерноморья, или представителей племен, входящих в союз т.н. «народов моря», промежуточной родиной которых была Древняя Эгеида.109  Т.н. митанийские арии  появляются на землях Сирии и на верхнем Ефрате в середине II тыс. до Р.Х. Туда они пришли из Малой Азии, а именно из областей Карии и Ликии, границей между которыми была река Даламан, в древности именуемая Индом (Indos). Согласно данным полученным при расшифровке договора, заключенного между хеттами и правителями государства Митанни в 1360 г. до Р.Х. этот народ поклонялся в числе прочих Индре (In-da-ra), Варуне (U-ru-v-na или A-ru-na), близнецам Насатья (Na-sa-at-ti-i-ia). Их других хеттских документов известны митанийские числительные: aika (один), teras (три), panza (пять), satta (семь) и nav (девять) и некоторые слова и выражения близкородственные санскритским (aikavartanna vasannasaya, «один круг по ипподрому»; marianna,  «молодые люди», «герои»). Из упомянутого уже дипломатического архива из Телль-эль-Амарна также известны имена арийских князей Сирии и Палестины, которые правили в соответствующих городах: Biridaswa в Йеноаме, Suwardata в Кейлахе, Yasdata в Таанахе, Artamanya в Зир-Башане. По этому поводу см. Гордон Чайлд. "Арийцы. Основатели европейской цивилизации". Москва. Центрполиграф 2005

    Жителей же изначальной Сирии следует отождествлять с гиперборейцами и их страной, о которой Диодор (II, 47) сообщает следующее: «Среди тех, которые писали о древней мифологии, Гекатей и некоторые другие утверждают, что напротив земли кельтов на Океане есть остров не меньше Сицилии. Этот остров раположен на севере, и его населяют гиперборейцы, поскольку он лежит за пределами Борея /Северного ветра – А.И./. Остров этот по их словам, плодоносный и плодородный, отличающийся еще и хорошим воздухом, дважды в год он приносит плоды. Рассказывают, что на нем родилась Лето. Поэтому больше всех богов у этих жителей почитается Аполлон. Они сами как бы являются некими жрецами Аполлона. […] Гиперборейцы имеют свой особенный язык, но к эллинам очень близки, и особенно к афинянам и делосцам, с древних времен поддерживая это расположение. Некоторые же из эллинов, как рассказывают, приезжали к гиперборейцам и оставляли там большие приношения с надписями эллинскими буквами. Точно так же гипербореец Абарис приезжал в Элладу, чтобы возобновить старинную дружбу и родство с делоссцами. […] Царская власть в городе и охрана священных участков возложена на так называемых бореадов, потомков борея, которые всегда принимают власть от поколения к поколению».

   Как видно Туле, Гиперборея, Сирия – это разные наименования одной и той же страны, находившейся некогда на крайнем севере, жители которой, после постигшей ее катастрофы, были вынуждены искать себе новую родину, привнося на земли востока свой язык и свою священную письменность. Попав в новые условия существования, на уже плотно заселенные территории, сыны и дочери изначальной Сирии подверглись постепенной ассимиляции автохтонными народами. Образовав правящую прослойку и отчасти передав местному населению некоторые расовые и культурные черты (в том числе и письменность), они утратили как собственную народность, так и свой язык, приняв от покоренного населения западно-семитское наречие, которое и стало отныне именоваться сирийским языком. Но в Священной традиции память об изначальном языке Полярной Сирии осталась, и актуально существующий сирийский язык рассматривается только, как его символическое замещение.

   Типологическое соответствие этой символической ассоциации двух разных языков, мы можем найти в устойчивой традиции переноса древних топонимов  на вновь открытые объекты – горы, реки и целые страны. Разумеется, эта проблема не исчерпывается нотальгией по ушедшим временам изначального единства и знаковым областям земли, связанным с ними. Ностальгия – это только внешнее, чувственное отражение человеческим существом глубокой душевной потребности, которая коренится в объективном и не зависящим от сознания Промысле Божьем. Если мы будем рассматривать перенос древних названий именно в такой оптике, т.е. как сакрально инспирированное событие, то он послужит иллюстрацией процесса, в котором снимается двойственность объекта и субъекта, символа и того, что он обозначает. То же можно сказать о Священном Писании которое – есть внешнее выражение Божественного Откровения, отображенное с помощью условной системы символических звуков, называемой языком; и о христианском обряде, который – есть внешнее выражение происходящего Таинства, исполняемого не людьми, а Святым Духом. Поэтому можно сказать, что подобно евхаристическому таинству, в котором хлеб и вино выступают как реальная кровь и плоть Христова (поскольку с их неживым тварным существом, соединяется тело и кровь самого Богочеловека), арамейский язык актуальной ближневосточной Сирии в Священном Писании превращается в истинный сирийский язык; или, говоря иначе, в язык людей изначальной прародины. Так, через арамейские фразы и имена которые оставлены в Евангелии без перевода, для нас открывается другой язык, по отношению к которому даже непосредственный предок сирийского западно-семитского наречия – т.н. афразийский язык, выступает только как позднейшее и одно из наиболее отдаленных искажений. Другими словами, определенное имя или фраза, произнесенная по-арамейски (разумеется, только в контексте Священного Писания), несет ценность уже в самом своем фонетическом звучании, поскольку приобретает иное содержание – семантику изначальной фонетической формулы.

    Прежде чем непосредственно приступить к удивительным совпадениям христианской и изначальной сакральной ономастики, приведем в качестве первой иллюстрации нашего методологического подхода мнение древнейших отцов церкви о происхождении названия главного христианского праздника – Светлого Христова Воскресения или, как еще его называют – «Пасхи». Вопреки распространенному сегодня мнению святые отцы –  Иустин, Ириней, Мелитон Сардийский и некоторые другие апологеты Православия, единодушно считали, что название «Пасха» (Pascha) происходит не от древнееврейского pesah, «проходить мимо», а от греческого глагола paschein, «страдать».

     Например, святой Мелитон Сардийский (II в. по Р.Х.) так говорит об этом: «Что такое Пасха? / Ибо она называется этим именем от случившегося: / от pathein («претерпевать») / произошло paschein (πασχειν «страдать», или «праздновать Пасху»)». 110  Cм. Святитель Мелитон Сардийский. О Пасхе. Перевод с греческого и послесловие иеромонаха Илариона (Алфеева). М.: Крутицкое Патриаршее Подворье, Общество любителей церковной истории, 1998. Очень красноречивы и установления Второго Вселенского Собора на котором было канонически закреплено время празднования Светлого Воскресения Христова: праздник должен был приходиться в первое воскресение  прилучившееся на день весеннего равноденствия, или непосредственно после него; и как обязательное условие он не в коем случае не должен был совпадать с иудейским pesah’ом. Какова же причина введения этой, по меньшей мере, спорной этимологии? Мы не можем допустить, что св. Мелитон (ум. около 195 г. по Р.Х.) или св. Ириней (около 130 – 200 гг. по Р.Х.), епископ Лиона и всей Галлии, не знали Ветхий Завет или плохо разбирались в терминологии иудейской традиции, хотя бы уже потому, что первый заложил основы аллегорического толкования Ветхого Завета, и за это был прозван современниками «божественным и всемудрым учителем»; а второй являлся учеником Поликарпа Смирнского, который непосредственно общался с Иоанном Богословом. Дела обстоят таким образом, как если бы название еврейского праздника pesah происходило от греческой Пасхи, а не наоборот. Нам могут возразить, что делая подобное заявление, мы все ставим «с ног на голову», ведь еврейский праздник появился раньше Православного. Да это верно, но только при соблюдении определенных условий, а именно в линейном и необратимом времени, т.е. таком времени какое свойственно сугубо материальному миру творения. Однако когда мы говорим о Священной Традиции, то неизбежно входим в соприкосновение с тем, что выше всего существующего во времени, с тем что стоит вне его. Это замечание относится и к Христову Воскресению, ведь заклание Агнца (выражаясь словами «Откровения» Иоанна Богослова) произошло «от создания мира» (Откр. 13:8). Об этом очень определенно сказал св. Григорий Палама: «Непорочный Агнец предназначен к заколению еще прежде сложения мира. Поэтому можно говорить и о вечном Богочеловечестве. Боговоплощение не только факт, однажды в истории бывший, но и от вечности в Божественном Совете присущая премирная реальность».111   Архимандрит Киприан (Керн). «Антропология св. Григория Паламы». Диссертация на степень доктора церковных наук. Православного богословского института в Париже. Париж: YMCA-Press, 1950 Другими словами то, что в линейном времени является событием некогда наступившим и прошедшим; то в вечности, которая превышает даже всю полноту времени и саму его протяженность, можно сказать одинаково соотносится и с тем, что было от начала; и с тем, что всегда продолджается; и с тем, что никогда не закончится. Вернее говоря оно равно превышает всякое начало, протяженность и конец, ни будучи тождественным даже их совокупности, и при всем этом, немыслимым образом, находит выражение в определенном историческом событии земного бытия, которое всегда случается только здесь и сейчас. И, несмотря на то, что вселенная все еще подвержена ветхим законам существования сотворенной материи (главными характеристиками которой являются множественность и конечность во времени), в церковном таинстве они уже преодолены, как открытая возможность слияния с Божеством, как открытые врата неподверженного тлену «Царствия Небесного». А, следовательно, при размышлении о непреходящем мы не можем опираться на обыденную логику, аппелирующую только к законам видимого мира.

    Это напрямую касается и вопроса о Пасхе. В описанном нами случае совпадения, выраженной на греческом языке христианской терминологии с иудейской, мы видим ничто иное, как промысл всеведающего Логоса, Сына Божьего, которому уже от начала времен было суждено через свои страдания очистить нас от греха, и что как «прикровенное знание» запечатлено в событиях времен Исхода. Эта неочевидность касается и скрытого от носителей еврейского языка значения pesah, указывающего на страдания Христа.

    На этом можно было бы остановиться, но компаративистика позволяет нам провести еще более неожиданное сопоставление, касающееся значения «Пасхи», взятой как словосочетание ностратического языка. В основе универсального инструмента каменного века, который мог применяться как молот или топор лежит сочетание *s-k. Отсюда древнеисландское sax, древневерхненемецкое sahs, «нож»; латинское securis «топор» и saxum «скала»; нововерхненемецкое segansa и старо-исландское sigðr, «серп»; древневерхненемецкое seh, «плуг»; русское «соха». Эта основа в сочетании с протосемой *Pa, которая как указывалось (см. гл. 3) означала Сына Божьего в точке зимнего солнцестояния, где год раскалывается, расщепляется на две половины, как раз и означала некогда жертвенный кенозис Божества, его искупительное страдание. И именно от этого сочетания происходит в числе прочего и греческий глагол paschein.

    Этот параллелизм сакральной лексики находит подтверждение и в обрядовых установлениях касающихся празднования Пасхи. Согласно православному преданию вкушение на Пасху вареных в луковой шелухе яиц (отчего их скорлупа приобретает красную окраску), восходит к Марии Магдалине, которая приподнесла его императору Тиберию. В русских легендах крашенное яйцо прямо ассоциируется с Христом: согласно одному из преданий в таком яйце скрывался сам младенец Христос от преследующего Его Ирода. Но и из арийской Ригведы известен Мартанда, сын Адити (чье имя этимологически связано с глаголом «мри» – «умирать», и «анда» – «яйцо птицы»), который был представлен матерью Небу («богам») «для рождения и смерти» (X 72, 8-9). При этом тот же сакральный символический комплекс мы находим в погребальном обряде, который  фиксируется практически с позднего палеолита. Здесь мы имеем ввиду использование красной охры, которой посыпали умершего, ассоциируя его с персонажем, который позднее, уже после обособления индийских ариев от других индоевропейцев, стал известен под именем Мартанды; и который был залогом посмертного воскрешения умершего.

    Поэтому не должно удивлять и то, что и слово «Христос» являющееся согласно научной этимологии переводом на греческий язык арамейского Машиах, «Помазанник», в русской традиции связывается не с ним, а со словом «крест». На это недвусмысленно указывает определение русских христиан в «Г/о/лубинной книге», где они зовутся «крестьяны православные». Если мы вспомним транскрипцию имени Христа на древневерхненемецкие диалекты:  Christ, Crist, Krist; то Его формальное тождество с наименованием символа креста становится еще более очевидным. Пользуясь подходом святых отцов, мы можем сказать, что имя «Христос» непосредственно происходит от слова «крест». При этом нелишним будет напомнить, что русское «крестъ», равно как и связанная с ним культовая лексика («крестить», «воскрешение»), уходят корнями во времена праславянского единства (о чем говорит их наличие во всех славянских языках), а возможно и более далекое прошлое: ср. латинское crux, немецкое kreutz.112 С тем же индоевропейским корнем связано по происхождению и греческое cristallos, «кристалл». Такие совпадения действительно вызывают немалое удивление, поскольку в данном случае дело заключается не просто в наличии фонетического сходства, а в том что оно несет в себе конкретную смысловую нагрузку, напоминая о смерти Спасителя на кресте и на Его Воскресение, т.е. на события непосредственно связанные с Христом. То, что славяне еще до принятия христианства называли оживление «воскресением», уже само по себе говорит о том, что язычникам каким-то образом досталось отчасти знание о важнейших понятиях христианской метафизики. Тождественность названия символа креста и Имени Спасителя, непосредственно засвидетельствована в православной традиции. «Отделившись от Распятия телом,  – замечает по этому поводу Р. Багдасаров, – Спаситель оставил на себе его следы: раны гвоздиные и прободенный копьем бок. Символ слился в Его лице с первообразом. Произошло отождествление Креста и Христа, они стали неотделимы друг от друга в церковном сознании».113 См. статью Р. Багдасарова «Крест» опубликованную в «Философской газете» в 2001г.

    В заключение следует особо оговориться, что показанные выше лексические совпадения, говорят нам не о предмете веры Изначальной Традиции как таковом, высказанном в точных и ясных формулировках православного Символа веры, но о единственном, существовавшем тогда языке, который в числе прочего использовался и для воздаяния славы Творцу и Промыслителю мира (или как сказали бы сегодня, «применялся как богослужебный»), основы которого (совпадающие с самими словами праязыка), прикровенно, подобно ветхозаветным пророчествам предвозвещали Новый Завет, уже сами по себе являясь Откровением Бога изначальному человечеству.