"Взрывы революции в царях"

"Характерно принципиальное отождествление (начиная с Ивана Четвёртого и в особенности при Петре Первом) государственного управления с реформаторством, причём в само понятие "реформа" вкладывается эсхатологический смысл: "реформа" имеет целью не частичное улучшение конкретной сферы гос. практики, а конечное преображение всей системы жизни. В этом коренное отличие между пониманием реформы в западноевропейской и в русской культурной традициях соответствующих периодов... Эсхатологическая подоплека... психологически объясняла тот по сути дела странный факт, что реформы в России всегда ассоциировались с НАЧАЛОМ и никогда  - с ПРОДОЛЖЕНИЕМ определённого политического курса.

При всей разнице исторических условий, общественых задач, личных психологий и прочего, в типе деятельности Ивана Четвёртого, Петра Первого, Павла Первого, Александра Первого (заметим, что Екатерина Вторая из этого ряда резко выпадает) есть нечто общее. Все они смотрят на исторически данное им положение государства с ужасом и отвращением... Свою деятельность они рассматривают как направленную не на УЛУЧШЕНИЕ исторически сложившегося порядка, а на РАЗРУШЕНИЕ его, полное и всеконечное уничтожение и создание на НОВОМ месте... и на НОВЫХ основаниях НОВОГО прекрасного мира. Это убеждение, что уничтожение порочного существующего мира и создание нового, идеального составляет естественную прерогативу гос. власти, освещало её как бы двойным светом. В терминах средневеково-мифологического сознания она облекалась полномочиями божества, умирающего, возрождающегося, судящего, уничтожающего и творящего; в терминах же общеевропейского полит. мышления тираническая власть московских и петербургских царей вдруг неожиданно окрашивалась в тона революционности: не случайно Карамзин сопоставлял Павла с якобинцами, Пушкин называл Петра "революционной головой"...

При этом интересно отметить парадоксальное, с т. зрен. европейских полит. категорий, положение. Если власть, социально-политическая функция которой в глазах историка, бесспорно, реакционна... фактически менее всего стремится "сохранять", но уничтожает и создаёт - то народные движения, объективная сущность которых заключается в попытке разрушения существующего, действуют под лозунгом "сохранения", "защиты"...

Русская реакция была не консервативна (то есть не защищала какой-либо исторически сложившийся порядок), а максималистски утопична. Она совсем не была в восторге от наличной реальности русской жизни. Наоборот, из её рядов раздавались требования немедленных и решительных перемен. Правда, перемены эти должны были иметь реакционный, поворачивающий колесо истории вспять, характер. Ярким примером такого реакционного утопизма была деятельность Павла Первого. \...\ Охранительная гос. машина призывалась охранять не столько реально сложившиеся традиционные институты... сколько тот порядок, который ещё только должен был возникнуть в результате чудесных коренных преобразований эсхатологического типа.

И реакционер Павел, и тяготеющий к реформам враг революции Александр Первый мечтали переделать ВСЁ в России. \...\ Если естественная деятельность правительства делилась на заботы о каждодневном управлении страной и прожекты, касающиеся отдалённого будущего, то в конце 18-го века только Екатерина Вторая неизменно ставила практицизм выше утопизма. Павел Первый довёл до предела обе крайности утопизма. С одной стороны, он возвёл в абсолют идею всеобщей регламентации, с другой - отводил себе роль того, кто вторгается в ход дел и нарушает их течение (как он считал - с благой целью: в мифолого-эсхатологическом духе он предполагал, что благо есть нарушение обычного течения событий).

Народное сознание, отражённое в русском фольклоре, также резко разграничивает эти две формы деятельности властей, отождествляя их с оппозицией "регулярное\эксцесс". Интересно отметить, что в былинах киевского цикла высшая гос. власть получает функцию, сопоставимую, по характеристике Мирчи Элиаде, с мифологической функцией бога-творца, который, сотворив мир, занимает по отношению к нему пассивную позицию созерцателя и в такой мере далёк от вмешательства в установленное течение событий, что кажется не имеющим значения и может предаваться забвению. Таков Владимир-Красно Солнышко. \...\ В сказках и исторических песнях позднейшего периода Иван Грозный и Пётр Первый связываются с другой отмеченной Элиаде мифологической фигурой - бога-спасителя, который, являясь, нарушает регулярное (злое) течение дел и актом эсхатологического эксцесса утверждает конечное торжество правды. Регулярность гос. управления мыслится народным сознанием как источник зла и связывается с "боярами"-аппаратом. Верховная же власть мыслится как разрушитель регулярности (не случайно обычные сказочные союзники Ивана или Петра - разбойники, воры или пьяницы - люди, поставленные вне "правильной" гос. жизни). Именно в союзе с ними царь разоблачает зло "бояр". Царь и разбойник вообще являются в русском фольклоре функционально едиными фигурами. Оба они выполняют роль нежданных спасителей... Именно эксцесс мыслится как признак истинно царского поведения. В этом смысле неслыханное, исключительное (т.е. "первый раз совершающееся", иррегулярное) злодейство мыслится как "более правильное" царское поведение, чем, напр., уклонение от действий, поскольку более укладывается в представление о том, что царь есть фигура эсхатологичная в принципе.

Можно сказать, что типология царя появляется в новейшей русской истории относительно поздно - лишь при Николае Первом. До 1825 года русские монархи - индивидуальны и очень отличаются друг от друга. Смена правления каждый раз знаменовала новую эпоху... Иначе говоря, отсутствовала традиция регулярности, порядка, связанного с царской властью как организующим принципом: в частности, не существовало упорядоченной традиции престолонаследия...

До 1825 года ключевое понятие, описывающее стиль царствования Романовых, - эксцесс... Сделав своей целью достижение всеобщей упорядоченности, Николай Первый впервые опирается не на временную (и легко сменяемую) команду фаворитов, но создаёт безликую гос. машину, основанную на регламентации и порядке, которая должна пережить его самого и перейти к наследнику.

Можно сказать, что отношения личности и государя в дониколаевскую эпоху строились по религиозной модели. Апелляция к царю, как и к Богу, могла остаться безответной, могла вызвать совершенно непредсказуемую (в том числе негативную) реакцию, но любой исход лишь подчёркивал личностный и принципиально не кодифицируемый тип самих отношений. Отношение к царю при этом аналогично религиозному отношению к Богу. Между тем, в николаевскую эпоху на смену религиозной приходит магическая модель, суть которой заключается в том, что желаемый результат обеспечивается только правильным поведением. Отношения с государем в эту эпоху заменяются отношениями с государством как с упорядоченной системой..."

Борис Александрович Успенский