Вдохновенные операторы хорошо темперированного бреда (С)

"Нам внятно то, что творится

под кожей великой Матери,

у нее в утробе. Мы растем вверх ногами,

наши головы упрятаны в землю.

Мы – империя антиподов

для человеческого вида,

гордые и скромные землеплаватели ноктюрна.

Наши мысли как корни уходят в землю

и связывают нас с ее черными соками.

Наше мышление – бастардно-змеиное,

под светом мы понимаем тьму,

а под тьмой – свет..."
 

БЕЛЫЙ ДОМИНИКАНЕЦ

Жерар Гейм

Предисловие к французскому изданию одноимённого романа Густава Майринка

Чтение эзотерических романов Майринка требует некоторых пояснений, касающихся личности и жизни писателя.

Нет никаких сомнений в том, что Майринк был самым примечательным медиумом всей европейской литературы. Он страстно увлекался оккультными явлениями, и вся его жизнь была одним долгим поиском в области эзотерического знания. Он относится к тем редким европейцам, которые смогли усвоить, по меньшей мере, одну разновидность йоги и использовали эту возможность, дабы развивать восприимчивость своего физического тела для совершенствования способностей к ясновидению и медиумизму. Заслуживающие доверия свидетели рассказывали, что он, например, неоднократно телепатически общался с друзьями , находящимися вдали от него, и чувствовал, когда они оказывались в опасности. Часто ему даже удавалось очень чётко увидеть место, откуда исходила угроза.

Но он направлял свои медиумические способности на поиски мудрости, а также использовал их для обретения связи с той или иной тайной традицией, проходя посвящение «как бы в зеркале», или, образно говоря, инициируя своё «отражение». Кроме того, некоторые члены крайне закрытых организаций признавали его «братом» без обычного в таких случаях предварительного посвящения. Мог он или нет называться посвящённым «второго плана» – в чём убеждал некоторых наших друзей – не суть важно. Майринк обладал обширными познаниями, но его трагическая судьба и эмоциональная неуравновешенность, проистекавшие из крайней ненависти к своей матери, помешали ему достигнуть состояния высшей реализации.


Мастерство Майринка, проявившееся в его романах, неизменно состояло, прежде всего, в том, что повествование обнаруживало реальную основу. В нашем случае история Белого Доминиканца выстроена вокруг публикаций ныне позабытого австрийского синолога, профессора Пфицмайера – эрудированного учёного, весьма сведущего в вопросах даосизма. Небезынтересно отметить, что научные круги деликатно попросили этого замечательного профессора выбирать впредь другие темы для своих изысканий. Это объясняет, почему в написанных позднее статьях Пфицмайер обращается к совершенно другим вопросам. Его время и окружение не были готовы для даосских учений и осуждали статьи профессора как чересчур фантастические. Как бы там ни было, у Майринка была возможность прочитать некоторые работы Пфицмайера [1], и в них он сразу же увидел возможность для написания романа. Как рассказывали мне друзья Майринка, он до такой степени был воодушевлён чтением этих статей, что счёл своим долгом постараться посредством ясновидения вступить в контакт с древней даосской традицией. Но Майринку удалось не только это: он сумел отождествиться с даосизмом так, что обрёл способность постичь тайны даосов и интегрироваться в их учение. «Белый Доминиканец» – наиболее глубокий, а также самый «аутентичный» роман Майринка.

Существует ряд работ о даосизме, написанных на различных европейских языках [2]. Также изданы документы [3] китайской колонии города Сиена или, по крайней мере, китайских купцов, торговавших с Европой задолго до Марко Поло. Хорошо известно, что в последний период существования империи Сун, коей угрожало неминуемое монгольское вторжение, китайские учителя-даосы покинули Китай и переселились в другие страны, чтобы сохранить свою традицию в более благоприятных условиях. Не стоит забывать этот факт, поскольку распространённое на Западе мнение о том, что даосизм ограничен только территорией Китая, ошибочно. Учитывая, что даосская традиция включает в себя традицию, называемую на Западе алхимической, каковая является неотъемлемой частью даосизма, небезынтересно отметить, что во времена династии Тан, когда резкий ригоризм конфуцианства так или иначе выдворил даосское мировоззрение из китайских обычаев, некоторые учителя-даосы переселились именно в исламские страны, где, как нам сейчас известно, они дали начало великой алхимической традиции мусульман или, по крайней мере, способствовали её возникновению. [4]

Путь Дао, а равно и алхимии, есть путь освобождения, имеющий экзотерический и эзотерический аспекты. Однако, в даосизме чисто алхимический компонент – «алхимический» в том смысле, который вкладывают в это слово на Западе – почти никогда не является главной целью Пути. У даосизма очень древние корни, современные учёные ныне склоняются к тому, чтобы признавать его источником общество более архаичное, чем Древний Китай, возможно, пропавшую цивилизацию, сам факт существования которой наука только начинает предполагать. И всё же с самого своего возникновения до эпохи Троецарствия (220-280 гг.) даосизм не прекращал расти и развиваться, приобретая всё большее значение: его пропаганда до такой степени начала оказывать влияние на общественный строй, что в пору Восстания жёлтых повязок (184 г.) создавшие даосскую политическую партию мятежники победили и свергли правительство. Мы знаем об уникальных примерах эзотерической традиции, правящей обширной империей в течение продолжительного времени, например, о династии халифов-фатимидов. Для того чтобы возвыситься в тайной иерархии, земными наместниками которой считались фатимиды, было необходимо преодолеть различные стадии эзотерического познания.

Точно так же обстояли дела и в даосской иерархии: даосизм в своём апогее действительно был иерархией для элиты, а для остальных – путём освобождения, мудрость которого была доступна всем, кто был способен её понять.

Вершину даосской эзотерической пирамиды составляла группа адептов, или посвящённых, называемых «Бессмертными»; их было семь, восемь, одиннадцать – количество адептов никогда точно не ограничивалось, и их ряды постоянно пополнялись новыми «Бессмертными». Это «Бессмертие», которое не стоит понимать в том смысле, в каком его понимает христианство, и является целью даосского пути. Цель есть бессмертие тела здесь, в этом мире, посредством создания «субтильного тела», каковое есть тело физическое, но чрезвычайно очищенное – тело, которое бессмертно. В таком случае разум не утрачивает сознания и также становится бессмертным.

Существовали определённые методы, позволявшие достигать такого бессмертия: один из них, очень близкий к изготовлению «эликсира долголетия», которое практиковалось на Западе и в мусульманских странах, был основан на применении загадочной субстанции – наши переводчики называют её «киноварью» – субстанции, наделённой, употребляя современную терминологию, чрезвычайно интенсивной «радиоактивностью». Китайские тексты описывают свойства киновари, и её природа формулируется в них с точностью, не допускающей ни тени сомнения.

Другой метод, более распространённый, основывался на очень сложной технике дыхательных упражнений и визуальной концентрации на определённых функциональных центрах тела. Прийти к завершению начального этапа на пути бессмертия столь трудно, что во всей истории Китая было крайне мало тех, кто смог достигнуть окончательной цели. «Белый Доминиканец» базируется на втором методе, что совершенно естественно, ибо сам Майринк весьма преуспел в практике йоги.

Тот аспект даосизма, который Майринк пытается описывать в своём романе, есть аспект «пути ши-киай и кьеу-киай». Первый из этих китайских терминов означает «растворение тела», второй – «растворение меча». Здесь следует отметить, что данные концепции эзотерической науки абсолютно чужды западным учёным. Примечательно, что Майринк смог, благодаря своим «контактёрским» способностям и ясновидению, понять и, до некоторой степени, обнаружить эту совершенно тайную мистическую традицию. Мы попробуем, прежде всего, объяснить, что подразумевается под «растворением тела». По сути, это понятие известно многим вступившим на путь алхимии людям на Западе: европейская традиция и определённые тексты сообщают о растворении человеческого тела алхимическим путём и восстановлении, или, если хотите, воскрешении того же самого тела в чрезвычайно очищенной форме. Итак, согласно пути «ши-киай», тело воскрешения может быть видимым или невидимым в зависимости от обстоятельств. В Европе знают о великом немецком адепте XVII века, советнике Шмидте, который, по-видимому, успешно пережил такой опыт. Шмидт употребил эликсир, который положили в его гроб; физическое тело умерло, но тело субтильное и дух стали свободными. Плоть была растворена эликсиром, затем произошёл алхимический акт палингенеза. Алхимик управлял космическими силами, несмотря на то, что он не «существовал», но мог, тем не менее, проявлять свою волю, потому что достиг такого состояния сознания, которое являлось состоянием бессмертного [5]. Он был способен создавать вокруг «оболочки», оставленной его физической плотью, крайне чувствительное тело, имеющее точно такую же форму и те же функции, что и его обычное человеческое тело. «Попытка осуществить алхимическую смерть и алхимическое воскрешение», – обычно говорил он, – «есть вершина алхимической реализации».

Однако китайские даосы, в рамках вышеупомянутой традиции, не пользовались эликсиром для растворения тела – они осуществляли эту операцию с помощью сложной и невероятно трудной дыхательной техники. В работах даосов, для способных их понимать, очень конкретно описаны различные стадии данного процесса. Растворение тела осуществляется постепенно, чтобы в итоге достигнуть состояния «небытия», которое практически тождественно понятию «хаоса» у наших алхимиков. Затем начинается процесс воссоздания тела с помощью воли и специального указанного даосами метода, в некотором смысле почти идентичного той методике, которую использовал Шмидт; мы можем понять его, исходя из парапсихологических сил и телепатии такой степени, каковая до сих пор неизвестна в Европе. Но постепенную трансформацию живого тела в тело бессмертия можно также осуществить посредством крайне изощрённого тантрического способа, основанного на особом объединении мужского и женского принципов, который описан во многих важнейших тантрических текстах. Такой тантрический способ, соединённый с дыхательной техникой даосов, был очень популярен в эпоху расцвета даосизма. К сожалению, современные западные учёные не уделяют в своих трудах (во всём остальном превосходных) этому факту должного внимания.

По-видимому, в своём романе Майринк описывает именно последний метод: он повествует о медленной трансформации человеческого тела в тело бессмертное; о связи, существующей между Таубеншлагом, главным героем романа, и Офелией, которая остаётся тесно связанной с ним после своей смерти, потому что ей, как и ему, предопределено рождение в состоянии посвящённого. Майринк едва касается техники, использованной Таубеншлагом для реализации бессмертия. Сказать, что он поведал тайны, не раскрыв их – так, кажется, говорил сам Майринк – значит, ничего не объяснить. Вероятно, он проигнорировал различные стадии пути, ведущего к бессмертию. Необыкновенный дар ясновидения позволил ему узреть окончание процесса, но не промежуточные его этапы. Идею «кьеу-киай», «растворения меча», почти невозможно понять. Майринк переводит термины «ши-киай» и «кьеу-киай» так: растворение тела и меча или растворение (с) телом и (с) мечом. Перевод, насколько можно понять термин «ши-киай», вовсе не точный, и это очевидно, когда речь идёт о мече. В даосских сочинениях написано, что очень часто после растворения тела (или после разложения трупа) на его месте в гробу находят меч, а иногда большой нож. Меч слишком хорошо известен как эмблема и символ посвящения, чтобы говорить об этом здесь; в последней главе романа Майринк с необыкновенным мастерством описывает значение меча. Между прочим, это одна из самых сильных глав, созданных Майринком. Он обнаруживает свои глубокие познания в области эзотерического учения и вместе с тем демонстрирует свою значительную способность к усвоению знаний, хотя, по прихоти злополучной судьбы, приобщение Майринка к ним произошло при нелепых и неблагоприятных обстоятельствах. Материализация меча в гробу означает, согласно даооскому учению, что тот, чьё тело было растворено, действительно стал Бессмертным, точно так, как это описано в вышеупомянутой главе романа. Майринк мог узнать об этом и с помощью своих медиумических способностей, и прочитать в китайском тексте, но дело в том, что данное в некоторых даооских работах толкование «меча» согласуется с тем, о чём говорит писатель.

Меч также есть символ трансформации плоти в субтильное тело, являющееся инструментом огромного психического и магического могущества; меч – символ «луча света, разъединяющего все вещи». У нас нет никакой возможности описать процесс материализации меча, но всё же мы можем допустить, что меч действительно представал в своей материальной форме в гробу – слишком много свидетелей сего факта было в истории Китая с самых давних времён, чтобы можно было в этом сомневаться. Слово «меч» фигурирует в названиях ряда даосских сочинений, в некоторых текстах говорится об отсечении головы трупа мечом и её «использовании» для формирования тела воскрешения (древнейшая магическая практика) и ускорения процесса становления Бессмертным.

Название романа – «Белый Доминиканец». Множество биографий великих магистров махаянского буддизма и легенды тибетских монастырей упоминают «белых монахов». Они, будучи настоящими монахами, принадлежали к ордену, о происхождении которого известно мало; он мог возникнуть в Персии или на севере Индии. Белые монахи оказали большое влияние на все страны, в которых практиковался буддизм махаяны. Они всегда жили на территории буддийского монастыря, но отдельно от остальных монахов, как правило, в углах монастырских построек. Они никогда не были многочисленными, но обладали познаниями. Они превратили первоначальную форму буддизма в то, что ныне мы называем буддизмом махаяны. Это были величайшие магистры эзотерического знания из тех, кого когда-либо знала история человечества. Они были великими наставниками, о которых говорили с глубочайшим уважением. Возможно, Майринк размышлял об этих монахах при создании персонажа или психического портрета «белого» Доминиканца: монах, достигший самой высокой степени посвящения, один из «белых монахов», который покинул землю, имея бессмертное психическое тело. В определённом смысле Белый Доминиканец являет собой основу всей истории романа: именно он пишет в Книге Жизни имя ребёнка – Христофор Таубеншлаг, которому предназначено стать посвящённым; это необходимо каждому, кто должен ступить на путь Дао. Согласно китайской легенде, в начале жизни кандидата всегда оказывается некто, сообщающий ему о будущей судьбе, даже если тот слишком молод, чтобы уразуметь сказанное.

Подзаголовок романа гласит: «Выдержки из дневника Невидимого». Выше мы уже упоминали о том, что Бессмертный может существовать как человек среди других людей в своём психическом теле воскрешения или становиться невидимым для всех , продолжая «жить» рядом. Можно предположить, что после своей инициации, являющейся темой последней главы, Христофор Таубеншлаг стал одним из тех Бессмертных, решивших действовать невидимо. Весьма вероятно, что Майринк вошёл с ним в «контакт» так, как он об этом рассказывает в начале романа – сомневаться в этом у нас нет никаких причин. Христофор Таубеншлаг – сирота, у него в «прямом» смысле слова не было ни отца, ни матери (так обстоит дело со всяким посвящённым), но впоследствии Христофор обнаруживает, что усыновивший его человек и есть его настоящий отец. Таким образом, он возвращается в цепь телесных рождений своей семьи, в которой адептат даосского ордена переходит по наследству. Не имея такую наследственность, Христофор Таубеншлаг не смог бы стать посвящённым. Его отец – человек, отмеченный изъяном, он посвящённый второго порядка, невероятно мудрый, но представляющий недостатки, обнаруживаемые уродством его физического тела. Важно подчеркнуть эту концепцию наследственного характера адептата: основатель рода был адептом высшей степени, который вновь воплотится лишь в последнем потомке, а все промежуточные отпрыски суть второстепенные посвящённые. С окончательной инициацией последнего в роду самое высокое посвящение обретают и промежуточные члены семьи, находящиеся между основателем и последним потомком – в нашем случае Христофором Таубеншлагом. Есть очень важная дальневосточная концепция: даже став посвящённым низшей степени, как например в романе «Сон красной комнаты», герой Пао Ю говорит: «Если я стану монахом, семь поколений моих предков попадут в рай» [6].

Но в случае Христофора Таубеншлага акцент поставлен на кровь потомков, являющихся отпрысками инициированных по праву рождения. Данное учение предполагает, что некоторые потомки могут по праву рождения получать высшее посвящение; такое же посвящение, естественно, могут получать и те, кто не принадлежит этим семьям, но предназначены к тому, чтобы стать избранными. Эта идея – очень древняя, она была основанием наследственного священства в Древнем Египте и странах долины Евфрата. Судя по имеющейся у нас в настоящее время информации, такие семьи, по-видимому, прибыли в Китай в незапамятные времена и основали там китайскую цивилизацию. Именно их назвали «потомками богов», которые пребывают абсолютно вне «кор-ва» (так тибетцы называют «колесо существований»).

Примечательно описание дома, где живёт со своим отцом Христофор Таубеншлаг: к моменту того окончательного посвящения, каковое реализовал сам Христофор, дом становится мандалой семьи. Сомнамбулизм Христофора указывает на то, что его психическое тело уже сильно отторгнуто от своей физической оболочки, без чего было бы невозможно достигнуть высшей инициации в этой жизни.

Героиню романа Офелию следует интерпретировать как инструмент, необходимый для посвящения Христофора Таубеншлага. Её имя предполагает самоубийство в юности, самоубийство, являющееся в этом случае жертвоприношением, глубокий смысл которого, на что, видимо, и намекает Майринк, состоит в том, чтобы содействовать освобождению Христофора. После смерти Офелии он «поглощает», или «повторно поглощает» девушку, женский принцип, упоминающийся во множестве тантрических и даосских текстов. Поглощение женской сущности – это излюбленная тема романов Майринка; такова алхимическая концепция обоснования «духовного андрогина», изображённого на многих аллегорических гравюрах, коими иллюстрированы европейские книги по алхимии, особенно «Пандора» Ройзнера [7]. Это поглощение логически ведёт к «низшему состоянию совершенства», которое Майринк называет «холодным». Человек, находящийся в подобном состоянии, уже оторван от обычного течения жизни и постепенно начинает «жить» согласно шкале ценностей, отличающейся от нашей: инстинкты, страсти, социальные отношения сублимированы до такой степени, что их, так сказать, больше нет. Плоть настолько преобразована, что тело неизбежно сторонится женщин; как обоснованно отмечает господин Эвола, это состояние было хорошо известно в «Fideli d' Amore», великим алхимикам и всем тайным традициям.

Между тем, нельзя не упомянуть, что необыкновенная жизнь, описанная Майринком в этом романе, была хорошо известна некоторым даосским адептам, хотя может интерпретироваться иначе в большинстве китайских текстов, акцентирующих внимание на параллелизме путей мужчины и женщины: они достигают бессмертия вместе, так сказать, на одном и том же уровне времени; между тем, они могут действовать раздельно в течение целой вечности, но между ними всегда существует неразрывная связь. Даосская система посвящения является системой очень высокого уровня из-за абсолютного равенства шансов мужчины и женщины и возможности достижения ими одинакового состояния совершенства. Конечно, это подразумевается в романе Майринка, однако образ Офелии отодвигается на задний план, и она отсутствует во время последнего посвящения Христофора Таубеншлага. Тем не менее, мы знаем, что, достигнув бессмертия, Христофор должен вновь встретить Офелию, а она, благодаря своей жертве, также станет бессмертной. Но до высшей и заключительной стадии она может добраться только после окончательной инициации Христофора, который, благодаря бессмертию и любви к Офелии, займёт своё место на троне.

«Поглощение» Офелии великолепно описано в IX главе («Одиночество»). Шок, в коем Христофор Таубеншлаг пребывает из-за её смерти, ещё больше отдаляет его от повседневной жизни этого мира. В видении пробуждается память предков: перед ним отчётливо предстала страна, откуда пришёл основатель его рода – высокое плато Тибета, «крыша мира», священники в жёлтом одеянии с молитвенными мельницами. Он слышит голос своего далёкого предка, основателя рода, звучащий у него внутри. Время для Христофора начинает сбиваться со своего хронологического развития. Его отец и он проживают вневременное существование. Христофор Таубеншлаг находится на инициатическом пути. Когда он сталкивается с принципом Зла, то должен встретиться со всеми теми, кто пребывает на Пути. В ходе спиритического сеанса он видит, как перед ним появляется Офелия, но она есть лишь образ Зла, и он слышит внутри себя голоса далёкого предка и настоящей Офелии, предупреждающие его об этом. То, что эти два голоса говорят в одно и то же время, является ещё одним доказательством глубоких познаний автора, поскольку для спасения Христофора одного из них было бы недостаточно. Нападение на Офелию того же самого воплощения Зла указывает на определённый параллелизм между Христофором и Офелией; очевидна одержимость Майринка принципом Зла – в этом романе он называет его головой Медузы. Зло у Майринка заставляет нас вспомнить о «контр-инициации» Генона: Зло может имитировать любое явление, даже свою противоположность. Это смертельная западня, в которую может попасть даже самый благородный дух. В своём замечательном рассказе «Мастер Леонгард» Майринк изображает собственную мать проекцией принципа Зла, обнаруживая до какой степени разочарование, вызванное материнским равнодушием, отразилось на всей его жизни. Возможно, оно также стало препятствием для окончательной реализации.

Майринк делает очень интересное наблюдение: если бы люди увидели у человека «голову Медузы», они бы в ужасе убежали прочь от него; это состояние известно адептам, когда они, встречая Медузу и в итоге побеждая её, всегда возвращаются к одиночеству, очень хорошо понимая, что щупальца Зла, исходящие от Медузы, угрожают им всегда.

Христофор Таубеншлаг и его отец долгие годы жили вместе, и в жизни их внешне ничего не происходило. Они читали книгу, и мысли их становились всё более и более одинаковыми. Христофор так описывает своего отца: «… порой его взгляд надолго задерживался на мне, выражая такое довольство, которое не допускало каких-либо прочих желаний». То был период полного удовлетворения, два человека могли постоянно телепатически обмениваться мыслями; в этой главе мы найдём замечания о реинкарнации и способах её избежать, о важности роли Христофора в деле спасения его отца, об отождествлении Христофора с кровью его предков – эти страницы как будто вырваны из каких-нибудь мудрых книг Дальнего Востока. Ещё одна любопытная мысль: только тот, кого Медуза ненавидит изо всех сил, может достигнуть конечной цели. Именно это высказывание подтверждает, что автор был мастером и эзотерическим практиком: он превратил Медузу в агента (в совершенно алхимическом смысле), который приводит сущность посвящённого к её первоначальному состоянию для того, чтобы он смог родиться снова. Здесь интересно отметить, что Майринк упоминает оба аспекта Инь: разрушительный и созидательный, кои необходимы при трансформации для обретения бессмертия.

В сцене смерти отца, показывающего Христофору ритуальное рукопожатие (подлинная церемония, которая в даосских текстах называется «вхождением в цепь»), мы находим такое же предостережение: представитель Зла тоже может имитировать этот ритуальный жест. Христофор рассматривает меч, завещанный ему отцом: на рукояти его – голова, напоминающая лицо далёкого предка, сам меч сделан из довольно редкого металла, окиси красного железа, который называется «гематит».

Христофор тщательно исследует все этажи старинного дома своего отца, представляющего собой удивительный музей прошлого – мандалу жизни его предков. Он вспоминает историю своего рода, что необходимо сделать всем посвящённым. Но Христофор констатирует, что чем дальше он проникает в жизнь предков, тем тяжелее даётся ему прохождение. Дойдя до погреба, он обнаруживает там предметы, принадлежавшие основателю семьи. Но он не может войти туда: тяжёлая дверь заперта на ключ. В романе есть замечательные места, показывающие нам как прошлое, которое может быть таким чудесным и привлекательным, способно нас задушить, если мы отождествляем себя с ним. Но, находясь на Пути, нужно пройти сквозь прошлое, чтобы вновь взойти к началу времён. Этого закона нельзя избежать.

Роман завершается появлением далёкого предка. Но прежде приходит его «искажённый образ», внушённый силами Зла. Христофору Таубеншлагу удаётся изгнать видение. Затем он видит в комнате самого предка, который обращается к нему. Такова мистерия, происходящая лишь в очень старинных семьях: визит основателя рода к потомкам в крайне редких случаях. Но когда семья, используя даосское выражение, «особой крови», это посещение всегда имеет целью подвергнуть потомка испытанию, дабы убедиться, желает он или нет следовать эзотерической традиции своей семьи. Далёкий предок объясняет Христофору насколько важно уметь отличать «искажённый образ» от подлинного и понимать, что значение имеет только «работа над самим собой».

Визит предка вызывает у Христофора состояние «хаоса», такова последняя опасность «хаоса» перед восстановлением бессмертного тела. Такое состояние Майринк очень точно называет «туникой Несса» и замечательно описывает, как Христофор сталкивается с ужасными силами Зла, которое всё ещё принимает участие в его посвящении. Этот эпизод напоминает испытания неофита из «Книги мёртвых».

В конце последнего сражения с принципом Зла Христофор Таубеншлаг предстаёт перед нами в огненной тунике, опоясанный мечом – чудесный отрывок, утверждающий единство всех эзотерических путей, поскольку таким же образом можно было бы описать рыцаря Святого Грааля или посвящённого тантриста, как и любого другого святого, осуществившего последнее свершение. Физического тела больше нет; оно – лишь труп, убежище в состоянии «хаоса». Рождено новое тело, в тунике из огня, а гематитовый меч пылает кровью предков, которые теперь все вознеслись, во славе перенесённые на Небо Бессмертных, потому что последний из их потомков остался верен им до конца.

Роман Майринка не стоит считать лишь «красивой историей», он должен стать для нас звеном в цепи познания. Древняя эзотерическая наука необходима ныне более, чем когда-либо, по крайней мере, она необходима элите; и Белый Доминиканец, вопреки своим недостаткам, может многому нас научить. Так будем же признательны за это автору, коего наконец-то начинают справедливо оценивать и во Франции, и за рубежом.

Впервые опубликовано в «Le Dominicain blanc», Paris, La Colombe, 1963.

© Перевод: В.Проскуряков


[1] Die Taolehre von den Wahren Menschen und den Unsterblichen (Настоящие люди и Бессмертные в даосизме), Dr A. Pfitzmaier, Vienne, 1870.
Die Losung der Leichname und Schwerter, ein Beitrag zur Kenntnis des Taoglaubens (Растворение трупа и меча, к вопросу о даосизме), Dr A. Pfitzmaier, Vienne, 1870.
Uber einige Gegenstande des Taoglaubens (О некоторых проблемах даосизма), Dr A. Pfitzmaier, Vienne, 1875.

[2] Le Lie-Sien-Tchouan (Ли-шень-чуань), Max Kaltenmark, Pekin, 1952.
Le Taoisme (Даосизм), Henri Maspero, Paris, 1950.
Memoires historiques de Sseu-ma Ts'ien (Исторические мемуары Су-ма Циня), Ed. Chavannes, Paris 1895-1905.
Le Taoisme (Даосизм), L. Wieger, 1911-1913.
Le Yoga (Йога), Mircea Eliade (Payot).
Yiking (Книга Перемен), traduction en anglais de J. Legge.
Sacred Book of the East (Священная книга Востока), tome XVI.
Ms Pelliot 2860 (Манускрипт Пеллиота 2860), Bibliotheque Nationale (крупнейшее собрание трудов на китайском языке, особенно работ, связанных с даосизмом).
Das Geheimnis der Goldenen Blute (Тайна Золотого цветка), commentaire par Jung.

[3] Эту информацию автору сообщил выдающийся археолог, профессор Альберт Гринведель, который обнаружил в библиотеке Ватикана рукописи, считающиеся подлинными.

[4] Журнал Ambix, статьи профессора Дабса (том IX, номер 1) и профессора Стэплтона (том V, номера 1 и 2).

[5] De Transmutatione aquae in terram Commentatio (Размышление о преобразовании воды в землю), Kratzenstein, Acta Lit. Univ. Hafniensis, 1776.

[6] The Dream of the Red Chamber (Сон в красной комнате). Traduction de Chi-chen Wang. Preface de Arthur Waley, Londres, v. 1929

[7] Pandora (Пандора), 2e edition, 2 volumes, Reusner, Francfort et Leipzig, 1706.