СМЫСЛ ЭЛЕВСИНСКИХ МИСТЕРИЙ

Вальтер Ф. Отто

В одной короткой лекции можно охватить лишь самые оче-
видные аспекты сущности Элевсинских мистерий. Этот ан-
тичный культ восходит к доэллинским временам; пережив воз-
рождение в тот же период, что и культ Диониса, он достиг
такого расцвета, что его гимны звучали всюду, где жили греки;
а когда тысячу лет спустя христианство положило конец Элев-
синским мистериям, вместе с ними, казалось, канула в Лету и
сама греческая жизнь. Этоткульт, столетиями хранивший свое
торжественное величие, оставаясь неподвластным критике и
иронии, может (если мы сумеем хотя бы слегка приподнять
окружающую его завесу тайны) более, чем какой-либо иной,
пролить свет на отношение доэллинского человека к богам.
Мы не будем сосредоточиваться на деталях как таковых, а
займемся поисками ответа на два вопроса: в чем была специ-
фика этих мистерий и чего ожидали от них верующие, сте-
кавшиеся в Элевсин со всех концов греческого мира.
На первый взгляд кажется, что второй вопрос очень прост.
Так называемый гомеровский гимн Деметре — наш древней-
ший литературный документ, относящийся к Элевсинским
мистериям — гласит, что они были учреждены самой боги-
ней и что те, кто принимал в них участие, могли надеяться на
наилучшую участь в загробном мире. Гимн называет их "бла-
женными"; Пиндар также называет их "блаженными", а
Софокл — "трижды блаженными". Эти упования на "блажен-
ство" проходят через всю античность вплоть до ее трагичес-
кого конца. Но у людей были и другие основания благода-
рить элевсинскую богиню. В числе ее необычайных
милостей были и плодородие в земледелии, и облагоражива-
ние человеческой жизни, и дары культуры, превозмогшие
животное начало в человеке.Жак утверждал на заре IV в. до
н.э. Исократ, богиня, прийдя вЭлевсин, дала_нам две вещи: во-первых — плоды полей, коим мы обязаны своим переходом
от животной к человеческой жизни, а во-вторых — ритуалы,
участие в которых дарует нам утешительную надежду, позво-
ляя без страха взирать на бренность человеческой жизни и
на бытие в целом. Далее, продолжает Исократ, Афины (с ко-
торыми Элевсин к тому времени давно уже породнился) пе-
редали и то, и другое всем остальным, причем самым ве-
ликодушным образом — распространяя религиозные и
земледельческие блага в полной мере на всех. О том же сви-
детельствуют авторитетнейшие источники последующих
столетий. В речи, произнесенной в 59 г. до н.э., Цицерон,
представляя депутацию из Афин, заявил, что это тот город, в
котором зародились "образованность", религия и земледе-
лие и откуда эти величественные дары передавались в другие
страны. Мы знаем, что подношение пшеничного колоса иг-
рает ведущую роль в этих" мистериях. Считается, что первое
зерно было посеяно и убрано в долине Рар в Элевсине. Там
был токТриптолема, древнего элевсинского героя, которому,
как мы видим на многих фризах, сама богиня дала первое
зерно, приказав ему распространить это благо по всему миру.
Этот земледельческий элемент играет настолько большую
роль в элевсинской традиции, что до недавнего времени уче-
ные испытывали соблазн объяснять на этой основе Элевсин-
ские мистерии в целом. И в самом деле, нет ни одной серьез-
ной интерпретации, которая не пыталась бы связать
мистерию с высокой надеждой, которую она пробуждала от-
носительно чуда плодородия. Однако природа этой связи_
требует прояснения, и я бы не сказал, что хоть какой-либо из~
предложенных ответов был удовлетворительным.
Рассмотрим сперва основных богинь Элевсинского культа.
Как известно, это Деметра и ее дочь Кора ("дева"), или Персе -
фона. Здесь мы можем опустить остальных элевсинских бо-
гов, за исключением царя подземного мира, Плутона, похи-
тившего Персефону и сделавшего ее своей женой. В поисках
своей пропавшей дочери Деметра пришла в Элевсин; там она
нашла ее, там же она заключила свой мир с богами и подари-
ла людям священные мистерии и земледелие. Об этом пове-
ствуется в гомеровском гимне. Несмотря на свое греческое
имя, Деметра, несомненно, происходит из доэллинской куль-
туры, о чем свидетельствуют многочисленные обычаи и
представления, связанные с ее почитанием, в частности с ар-
кадскими культами. В Фельпусе ее называли Эринией ("Гнева-
ющейся"); существовало поверие, что в облике кобылицы
она была покрыта жеребцом Посейдоном, от соития с кото-
рым она родила дочь, имя которой осталось тайной, и отвра-
тительного коня Арейона"1; а в Фигалии существовала сход-
ная легенда о Деметре Мелайне; чья деревянная статуя
представляла собой женщину с головой лошади, держащую в
одной руке дельфина, а в другой — горлицу2. Она особо вы-
соко почиталась как подарившая людям зерно; прочие плоды
и растения тоже считались ее дарами, она также ассоцииро-
валась с развитием и ростом человека: после его смерти она
как мать принимала его в свое чрево — чрево земли. В Аттике
считалось, что мертвый "принадлежит Деметре". Само собой
понятно, что женщины должны были играть важную роль в
культе этой богини. Персефона, ее дочь, считается доэллин-
ской богиней на основании самого ее имени, тоже несо-
мненно указывающего на мир мертвых, а благодаря Гомеру
она фактически стала известна всем как царица мертвых.
Как у Деметры появилась эта дочь. Что означают узы, свя-
зывающие ее с дочерью? Хотя каждый из богов имеет своих
отца и мать, другого примера такой тесной связи между мате-
рью и дочерью нет. Даже Афина, появившаяся из головы Зев-
са, не до такой степени дочь своего отца, как Персефона дочь
своей матери. Не исключено, что она считалась своего рода
двойником и продолжением Деметры. Однако их пылкая лю-
бовь напоминает нам о великих богинях природы, страстно
привязанных к своим возлюбленным: об Афродите и Адони-
се, о Великой Матери и Аттисе, о вавилонской Иштар и Там-
музе, о египетской Исиде и Осирисе, а поскольку его смерть
и воскрешение рассматриваются как символ увядания и про-
буждения земной растительности, аналогия с Деметрой
представляется полной. Однако данное сравнение не учиты-
вает различия, смысл которого оказывается все более
важным по мере его постижения. Mater dolorosa*, с которой
сравнивалась Деметра, оплакивает своего сына; Афродита,
• Скорбящая мать (лат) — Прим.ред

Кибела, Иштар, Исида и др. оплакивают своих возлюбленных,
своих мужей, своих братьев. А Деметра оплакивает дочь, по-
хожую на нее саму, как двойник. По своему характеру эта
связь отличается от других. Несмотря на очевидные паралле-
ли, она абсолютно уникальна и требует особого объяснения.
Впрочем, история самой Персефоны также представляет
загадку. В то время, когда она играет на лугу с другими боже-
ственными девами и с наслаждением склоняется, чтобы по-
добрать прелестный нарцисс, из-под земли на своей колес-
нице внезапно появляется бог подземного царства. Он
хватает и уносит ее в подземелье. Она становится его женой,
но он, соответственно, вынужден согласиться отпускать Пер-
сефону на несколько месяцев в году в надземный мир. С неза-
памятных времен этот сюжет ассоциировался с растениями,
в частности с прорастанием зерна. В относительно раннюю
эпоху, когда всевозможные субстанции в поэзии назывались
именами покровительствующих им богов, пшеница была Ко-
рой, а вино — Дионисом(3). Но что за смерть в природе подра-
зумевается здесь и что означает брак с царем мертвых? Не так
давно совершенно справедливо было опровергнуто старое
представление, согласно которому Персефона представляет
пшеничное зерно, которое должно умереть во мраке земли
для того, чтобы воскреснуть в новых побегах. Эрнст Геккель
сокрушался по поводу того, что апостол Павел, говоря о ду-
ховной судьбе человека, ссылается на зерно, которое должно
умереть, прежде чем сможет жить. Разве землепашцу может
прийти в голову, что он зарывает зерно в могилу, где оно
должно пройти через смерть.'' Если здесь и напрашиваются
какие-то образы, так из области сексуальности, и многие
древние как раз и понимали пахоту и сеянье в таком смысле.
Следовательно, миф о Персефоне не может интерпретиро-
ваться таким образом, тем более что при этом ее брак с Плу-
тоном и ее власть над мертвыми по-прежнему остается не-
объяснимой. Недавно было выдвинуто новое, чрезвычайно
изощренное объяснение. Согласно этой версии, Персефона
попадает в подземный мир как обмолоченное зерно, которое
ссыпалось в хранящиеся в подвалах сосуды, из которых в
надлежащее время брали семена. Поскольку от этого подзем-
ного запася зерна зависел достаток в доме, вполне понятно,
что Персефона могла ассоциироваться с Плутоном, богол
подземных недр, а поскольку он в то же самое время бы;
повелителем мертвых, она автоматически становилась цари
цей мертвых, в частности еще и потому, что мертвых хоро-
нили под землей в сходных сосудах; наконец, ее воскреше-
ние первоначально должно было означать не что иное, каь
открытие зерновых закромов в посевной сезон(4). Однако я не
уверен, что у этого объяснения найдется много сторонников
Значительно более убедительно звучит представление, со-
гласно которому похищение Персефоны относится к еже-
годному исчезновению растительности, либо от палящей
летней~жары, либо от зимней стужи. Скорбь других богинь,
видимо, имеет как раз этот смысл, но здесь мы сталкиваемся
с одним странным обстоятельством, которое, к нашему удив-
лению, никогда никем не отмечалось. Оно-то и подводит к
ключевому моменту. В тех мифах, которые мы сравнивали с
мифом о Персефоне, земля теряет свое плодородие, когда
бог спускается в подземный мир. "С тех пор как царица Иш-
тар спустилась в подземный мир, — гласит вавилонская ле-
генда, — бык больше не покрывает корову"... Богиня исчезает
в глубинах,, а вместе с ней и всякое плодородие. Тут есть чет-
кое соответствие. Но это отнюдь не тот случай* что в гречес-
ком_мифе. Там, как повествует гомеровский гимн, Деметра
странствует на протяжении многих дней, в поисках следа
своей пропавшей дочери. Когда же она наконец узнает от Ге-
лиоса, что Аид взял ее себе в жены с согласия Зевса, ее одоле-
вает гнев на властелина Олимпа. Она не желает оставаться
среди богов и идет к людям. В облике старухи она приходит
во дворец элевсинского царя, где ее встречают с большими
почестями и предлагают еду и питье. Но она пребывает в мол-
чании и отказывается от угощения до тех пор, пока Ямбе не
удается своими ужимками вызвать ее улыбку. Заклятие снято.
Как того требует Деметра, которой траур не позволяет пить
вино, царица дает ей смешанное из особых ингредиентов зе-
лье — точно такое, какое впоследствии давалось при посвя-
щении в Элевсине. Затем царица поручает старухе заботить-
ся о своем сыне. Мальчик дивно расцветает в руках у
божественной няни, пытающейся сделать его бессмертным,
но мать, беспокоясь о чаде, своим любопытством разрушает
действие ее магии. Деметра признается, что она богиня, и
требует, чтобы в ее честь были возведены надлежащий жерт-
венник и храм. Лишь после того, как люди выполняют это
требование, она уходит в свое святилище, вдали от прочих
богов, оплакивая свою утрату. И только затем она вызывает на
земле страшную засуху на протяжении целого года. Если бы
Зевс не пришел к согласию с ней, основанному на признании
того, что Персефона будет проводить часть года со своей ма-
терью, оставаясь при этом навеки женой Плутона, человече-
ский род вымер бы, и боги лишились бы всех жертвоприно-
шений. Таким образом утрата плодородия вовсе не совпадает
с исчезновением богини, якобы олицетворяющей зерно. На
самом деле это происходит значительно позднее, будучи вы-
звано мщением разгневанной матери. Подобная версия зву-
чит в основном и в знаменитом хоре из Еврипидовой "Еле-
ны" (130Iff). Здесь Деметра в ярости уходит в горную
пустошь, и по ее велению ничто не может расти на земле, по-
куда богам не удается утешить ее скорбь. В этом хоре Демет-
ра называется "горной матерью", что, по сути, равнозначно
"Великой Матери", "матери богов" Недавно обнаруженный
эпидаврский гимн содержит историю "матери богов", очень
похожую на эту, но отличающуюся тем, что в ней отсутствует
мотив похищенной дочери(5). Здесь "мать богов" уединяется в
горах и отказывается вернуться к богам, пока ей не отдадут ее
часть мира — половину небес, половину суши и треть моря.
Ее требования удовлетворяют и, в конце-концов, называют ее
"Великой Владычествующей Матерью Олимпа". Если Демет-
ру, как мы видели, приравнивают к ней, это отнюдь не произ-
вольные утверждения. Древний образ держащей в руках дель-
фина и голубя Деметры Эринии с головой лошади (как в
Фигалии) уже сам по себе свидетельствует о том, что это бо-
гиня поистине космических масштабов. Более того, в Гесио-
довой "Теогонии" то же самое говорится о Гекате, которая,
очевидно, связана с Персефоной, если вспомнить имя ее от-
ца, Перса, а в Элевсинском культе и связанном с ним мифе с
ней близко ассоциируется Деметра: она также повелевает ча-
стью небес, суши и моря.
В этом узнается первобътшймиф о матери-земле, или ма-
тери богов, в котором, будучи разгневана, она настаивает на
своих правах. В аркадской Фельпусе ее называли Зринией,
"Гневающейся" (это имя она разделяля с ужасными богинями
злобы и мщения). Здесь ее гнев направлен, в первую очередь,
на Посейдона, отважившегося слишком приблизиться к ней6.
Другой мотив ее гнева — похищение ее дочери, Персефоны,
и здесь, опять же, боги вынуждены сделать ей огромную ус-
тупку. Теперь Кора может проводить часть года на земле со
своей матерью, но всякий раз должна возвращаться в подзем-
ный мир и навсегда оставаться царицей мертвых. Этим она
отличается от всех тех богов, которые явно символизируют
расцвет и увядание природы. Ясно, что ее путешествие в под-
земный мир не может иметь отношения к зерну, поскольку
рост не прекращается с ее исчезновением; скорее здесь речь
идет об акте мщения со стороны оскорбленной матери. Еще
более убедительные аргументы можно обнаружить в другом
обстоятельстве, к рассмотрению которого мы и обратимся.
Согласно изначальному мифу опечаленная Деметра могла
уничтожить деревья, траву и цветы, но не зерно, ибо до ис-
чезновения Персефоны зерна не было. Та форма мифа, кото-
рая сохранилась в гимне (где земледельческий элемент сво-
дится к самой малости), значительно затемняет контекст
именно в этом решающем пункте. Наиболее важные литера-
турные и живописные версии прямо свидетельствуют о том,
что зерно и хлеб были даны людям лишь после того, как Пер-
сефона спустилась в подземный мир. Соответственно, те, кто
рассматривает Персефону как символ зерна, исходят из со-
вершенно ложного допущения. Персефона не представляет
зерно и не может быть связана с богами умирающей и воз-
рождающейся природы. Если же она не воплощает подобно-
го смысла, как она может быть царицей подземного мира?
Миф изображает ее собирающей цветы вместе с другими бо-
жественными девами на Нисийских лугах, откуда ее похища-
ет Повелитель Мертвых — он уносит ее в глубины, где ей
предстоит разделить с ним власть над тенями. Что же это, как
не представление древней и широко распространенной ве-
ры в то, что божество, правящее мертвыми, прежде жило на*
земле, а затем однажды исчезло в далеком и таинственном
мире, и с тех пор царствует в нем.
Однако, возвращаясь к земледельческим религиям, мы
должны отметить, что этот скорбный спуск девственной Пер-
сефоны предшествует введению злаковых культур. Лишь
тогда, когда Персефона была отдана в жены Плутону, лишь
тогда, когда она оказалась Царицей Мертвых, появляется сея-
ние и жатва. Смерть необходимо предшествует росту зерна.
Мы уже обнаружили, что сама Деметра не чужда темному
миру Эта связь особенно явственно проступает в культе и ми-
фе о Деметре Хтонии в Гермионе(7). Это также видно из эпите-
тов, которыми наделяют Деметру в Аркадии: Эриния ("Гнева-
ющаяся"), Мелайна ("Черная"). Следует напомнить, что, по
закону Спарты, оплакивание мертвых завершается на двенад:
цатый день жертвоприношением Деметре. Но в образе ее до-
чери, Персефоны, мы еще ближе соприкасаемся с миром
мертвых. Здесь мы обнаруживаем глубочайшую интуицию,
которая для современной мысли кажется крайне странной, в
то время как для ранних народов она была столь же естест-
венной, как голос самой жизни. И у многих так называемых
примитивных народов она до сих пор составляет основу
важнейших обычаев и мифов. Суть этой интуиции состоит в
том, что рождение и плодородие и в частности рост зерна,
неразрывно связаны со смертью. Без смерти не бывать по-
рождению. Неизбежность смерти — это не рок, предугото-
ванный злою силой. В самом рождении, в самом акте порож-
дения есть действие смерти. Она в основе всякой новой
жизни. В Библии порождение и рождение, так же как и земле-
делие, начинаются за пределами рая, и лишь после того, как
человек был лишен бессмертия. У некоторых примитивных
народов наших дней сохраняется предание (символически
разыгрываемое на календарных празднествах), согласно ко-
торому мифическая женщина должна умереть, чтобы из ее
мертвых членов могло вырасти зерно; и только посредством
приобщения к ее смерти человек обретает порождающую
способность, а жизнь обновляется8.
Это и есть сулъ-_мифа о Персефоне, с которым связаны
Элевсинские мистерии. Человек получает необходимое ему
плодородие из рук смерти. Он должен обратиться к Царице
Мертвых. И он делает это; ибо здесь, в Элевсине, ее мать скор-
бела по ней, здесь она возвратилась к матери, и здесь богини
создали земледелие. Более того. Они распорядились судьбой
человека: Деметра дала людям ритуал и видение, в которых
они смогли обрести уверенность, что после смерти их ожи-
дает счастливый жребий. Деметра берет человека после его
рождения под свое покровительство, что показано в пред-
ставленном в гомеровском гимне сюжете об элевсинском ца-
ревиче, который "дивно расцвел" под ее опекой; благосклон-
ность к человеку выражается и в эпитете "Kourotrophos"", и во
многих других обстоятельствах, о которых здесь нет нужды
напоминать. Ее дочь спускается в мир мертвых и становится
там царицей. Она царствует там. (Неудивительно, что эти бо-
гини могут обещать могущественное покровительство в
этом мире и в мире ином всем тем, кого они допустили к сво-
им мистериям.
Но что же разыгрывалось в этих мистериях, что происхо-
дило с посвящаемыми?
"Элевсин — общее святилище для всей земли, — говорил
Аристид в своем описании Элевсина (во II в. н.э.), — и из все-
го божественного, что есть у людей, это является одновре-
менно и самым ужасным, и самым светлым. Где еще в мире
звучали столь чудесные песнопения, где еще разгорались
столь сильные чувства, где еще человек столь неистово пре-
давался игре красок и звуков, разрываясь между зрением и
слухом?"... Он также говорил о неизреченных видениях, кото-
рые, по его словам, стали привилегией для "многих поколе-
ний счастливых людей". Мы имеем множество подобных вы-
сказываний. Таким образом, нам отнюдь не следует по
примеру многих других умалять значимость этих мистерий,
сводя их до ранга земледельческих обрядов, дающих лишь
метафорическое утешение. Но не следует также пытаться
воскресить из руин некогда переживший упадок культ по
аналогии с нашей собственной религиозной жизнью, впадая
при этом в безапелляционный тон, характерный для некото-
рых абсурдных современных интерпретаций.
У нас гораздо больше сведений как раз о тех вещах, кото-
рые нас интересуют в последнюю очередь; о ритуалах очи-

*Кормилица (греч.) — Здесь и далее переводы с греческого и латинского М.А.
Собуцкого.

щения и посвящения, предшествующих высшему и решаю-
щему акту. Имеется множество живописных изображений
этого ритуала, которые вряд ли могут относиться к священ-
ной тайной традиции. Подготовительные акты очищения
нас в данный момент не должны занимать. Если мы и коснем-
ся некоторых деталей ритуала посвящения, известного нам
благодаря знаменитому пассажу Климента Александрийско-
го, то лишь потому, что некоторые современные авторы рас-
сматривают его как ключ к аутентичному пониманию смыс-
ла и содержания мистерий. В этом пассаже приведены слова
миста (mystes) как достоверное свидетельство о тех актах, ко-
торые он совершает: "Я постился, я выпил зелье, я взял [нечто]
из короба, и совершив действо, положил [это] в корзину, а за-
тем вынул из нее и положил в короб". Первые два действия
совершенно понятны. Мист, подобно Деметре, постится и
пьет священное зелье, ингредиенты которого перечисляются
в гомеровском гимне. Мист уподобляется богине. Это оче
видно и проливает немалый свет на посвящение в мистерии.
Но затем- Сколько людей ломали голову над смыслом этих
слов! Сколько фантастических гипотез было выдвинуто для
их объяснения! Что было взято из короба, нам не сказано, ни-
что не проясняет и природы действия, на которое указывает
слово (греч. ergasamenos)'. Феликс Шпайзер(9) упоминает о ри-
туалах примитивных народов, в ходе которых новообращен-
ный в обряде посвящения в секреты труда земледельца дол-
жен ритуально представить основные связанные с ним
действия. Отсюда Шпайзер развивает теорию, что нечто, на-
ходившееся в коробе, было пшеничным зерном; мист якобы
рассказывает нам, что он взял семя из короба, и посеял его в
поле. Это объяснение, по крайней мере, больше, чем все ос-
тальные, согласуется с прямым значением слова. Однако это-
го нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть, ясно одно — что
мы ничего не знаем. Некоторое время все были склонны вер-
нуться к старому объяснению; действительно, оно казалось
весьма убедительным, и многие авторы начали считать его
само собой разумеющимся, забыв, что оно основано не на
предании, а лишь на очень смелой гипотезе. Контекст, в кото-


  *Совершив действо (греч )

ром Климент приводит ритуальную формулу обряда, дает ос-
нования предположить, что "действо", о. котором говорит
мист имеет непристойный характер. Несомненно, этс оши-
бочная интерпретация(10), но она дала возможность ассоции-
ровать с Элевсинскими мистериями понятие, известное из
другого контекста — о мистическом возрождении в качестве
божественного младенца. Альбрехт Дитрих предположил,
что предметом, который был взят из короба и с которым
мист совершает определенные манипуляции, был фаллос. На
это, однако, можно возразить, что Деметра помимо всего
прочего, была женским божеством. Потому Альфред Кёрте
встретил куда большее одобрение, когда заявил, что это,
должно быть, женский сексуальный символ. Теперь все каза-
лось ясным как день. Соприкасаясь с "материнским лоном"
(так был назван этот сексуальный символ), мист возрождал-
ся, а поскольку подобный акт должен был к тому же состав-
лять кульминацию всей мистерии, Людвиг Ноак рискнул
предположить, что иерофант демонстрировал это "лоно" со-
бравшимся при вспышке света, и видя его, инициируемые об-
ретали веру в свой счастливый жребий как дети богини. Труд-
но без тени улыбки пересказывать подобные теории. В
последнее время предпринимались серьезные попытки до-
казать, что соприкосновение миста с "материнским ло-
ном" — некоторыми авторами описанное в самых натурали-
стических красках — указывает скорее на брак с богиней,
нежели на возрождение из лона богини. Но это лоно — сущая
выдумка, лишенная каких-либо оснований. При более близ-
ком рассмотрении, обращение к преданию, призванное оп-
равдать эту гипотезу, вовсе не подтверждает ее. Вся теория о
возрождении в ходе Элевсинских мистерий, столь часто и
настойчиво повторяемая, совершенно безосновательна. Бо-
лее того, если бы в ней был хоть малейший проблеск истины,
это вызвало бы у нас огромные затруднения. Ибо тогда имен-
но ритуал, к которому относились непонятные слова приве-
денной Климентом формулы, должен был воплощать выс-
шую цель мистерии — возрождение. Но если и существует
какой-то пункт, относительно которого все свидетельства
единогласны, так это кульминация Элевсинских мистерий, о
которой все говорят как об отнюдь не ритуальных действиях,
или каких бы то ни было вообще действиях и переживаниях
мистагога, а как о видении.
Высший обряд называется epopteia. Все благое здесь связа-
но "с ним, и с ним одним. "Счастливы те из людей земнород-
ных, кто таинство видел", — сказано в гомеровском гимне,
что прямо соотносит видение с верой в счастливый жребий в
мире ином. Как отмечают все свидетельства, остальное было
лйшь подготовкой к данному видению.
Что же это могло быть, если простая его демонстрация,
пусть даже сопровождаемая торжественными речами, была
способна вызвать столь глубокое впечатление? Душевное со-
стояние мистов в этот момент было неоднократно описано.
Надежда долго боролась в них со страхом и трепетом, пока
наконец, блаженнейшее просветление не переполняло их
сердца. К переживаниям этой священной ночи, из мрака ко-
торой внезапно рождался ярчайший свет, часто обращаются
как к метафоре, передающей ужасающую тьму, через кото-
рую всякий философ должен пройти, прежде чем развеется
мрак сомнений и воссияет солнце истины. В своем трактате
"О душе" Плутарх_ сравнивает-смерть и ее ужасы, внезапно
преобразующиеся в блаженство освободившейся от страда-
ний души, с эмоциями и преображением участникоа мисте-
рий, которые узрев однажды возвышенное видение, уже не
могут усомниться в том, что лишь они благословенны, тогда
как прочие, непосвященные, — прокляты. Что же им было да-
науввдеть?
Этого мы никогда не узнаем. Но мы можем составить пред-
ставление о природе открывавшихся им сущностей; и это бо-
лее важно, чем конкретные детали, которые сами по себе тре-
буют интерпретации.
Никакая драма не может вызвать подобный эффект, если
аудитория не поверит в то, что это не просто игра, а реальное
событие. А истина, раскрывавшаяся участникам мистерии
посредством образом, знаков или слов, должна была быть
чем-то абсолютно новым, для них удивительным, недоступ-
ным рациональному постижению. Это, казалось бы, очевид-
но. И все же об этом часто забывают. Ибо едва ли хотя бы од-
на из доселе выдвинутых гипотез принимает во внимание
эти очевидные вещи.

О том, что уверенность, сокрушающая сомнения, обретае-
мая в Элевсине помимо всего прочего, имеет отношение к
судьбе человека в мире ином, явно свидетельствует эпизод из
мифа о Геракле. Перед тем как спуститься в подземный мир,
где ему предстоит встреча с Кербером, Геракл проходил по-
священие в Элевсине(11). У Еврипида(12) он, победив сторожево-
го пса преисподней и возвратившись из Аида, даже говорит:
"Я победил, потому что видел священнодействия в Элевсине".
В подземном мире ему сопутствовала удача. И здесь видение
вновь определяется как решающий опыт. На протяжении свя-
щенного действа участник мистерии пассивен; он не воспри-.
нимает некое учение, а пребывает в состоянии, которое не
может быть объяснено естественным образом. Аристотель(13)
определенно говорит о том, что быть мистом означало не
познавать что-то, а переживать и отдаваться переживанию,
позволяя вести себя.

Кроме того, у нас есть относительно правдоподобное со-
общение относительно вещей, очевидных для нас.(Римский
епископ Ипполит сообщает, что кульминация Элевсинских
мистерий состояла в демонстрации пшеничного колоса^ У
нас нет оснований сомневаться в этом утверждении; оно
полностью соответствует неотделимому от Элевсинских ми-
стерий мифу о возникновении земледелия. Пшеничный ко-
лос был даром Деметры, и из Элевсина, вместе с принципами
возделывания земли и другими дарами культуры, он был пе-
редан остальному человечеству. Но что означает эта демон-
страция, какой эффект она должна вызывать? "Огромная све-
тоносная сила матери-земли, — читаем мы, — оставляла свой
отпечаток в душах участников мистерий"; вероятно она
должна была подтвердить обретение в ходе божественного
таинства надежды на новую жизнь в подземном мире" (Кёр-
те). Какое же новое чувство могло вызвать зрелище, столь
знакомое каждому, как пшеничное зерно? Более того, "неис-
тощимая порождающая мощь природы", которую символи-
зировал, согласно Ноаку пшеничный колос, скорее побужда-
ла античного человека не к вере в собственную судьбу, а к
меланхолии и смирению. В античной поэзии мы находим
скорбную песнь о том, что солнце заходит и снова восходит,
что цветы умирают и вновь распускаются, но не человек.

Лишь христиане начали рассматривать смерть и возрожде-
ние природы как утешение для человека Н и наконец, если
мы не будем забывать о том, что таинство нового рождения
является, скорее, современным измышлением, то все эти
объяснения рушатся полностью. В течение последних лет
ряд авторов опровергал их. Но что же после этого остается?
Шведский историк религии Мартин П. Нильссон приходит к
выводу: "Священный пшеничный колос — предвестник гря-
дущего урожая — давал уверенность в возвращении, в не-
тленности не только растительного царства, но также и мира
людей"; уверенность эта заключалась в том, что хотя челове-
ку и суждено умереть, он оживет в своем потомстве. Вот уж
воистину бесценное откровение, со всей торжественностью
священнодействия возвещающее о том, что с незапамятных
времен известно каждому непосвященному! Подобное объ-
яснение, кроме того, что оно отнюдь не проливает свет на
мистерии, попросту отрицает их.
Людвиг Дойбнер высказал предположение, что мы имеем
дело не с каким-то простым естественным актом, а якобы с
чудом(15). Ипполит сообщает не только о том, что здесь демон-
стрировался колос, но и о том, что его тут же срезали; сперва
его должны были скосить "в тишине", а затем уж показывали.
И контекст, и само построение фразы заставляют нас пони-
мать слова Ипполита именно в этом смысле. И мы действи-
тельно должны заключить, что здесь разыгрывался мистери-
альный акт — из разряда магических. Дойбнер полагает, что
произносилась магическая формула : "И узри, что в ту
пору, когда ни одно зерно не всходит [ибо речь идет об осе-
ни], взошел колос с зерном". При этом он имеет в виду своего
рода ложь во спасение: один колос пшеницы оставили стоять
в Рарийской долине, а теперь скосили для предназначенного
для верующих представления. Идея эта явно неприемлема.
Но в чудесном смысле события сомнений быть не может.
Пшеничный колос, всходящий и созревающий сверхъестест-
венно быстро, в такой же степени является частью мистерий
Деметры, как настоявшееся за несколько часов вино является
частью чествования Диониса. А благоговение перед мистери-
ями таких мужей, как Софокл и Еврипид, едва ли согласуется
с легковесным предположением об обмане, который якобы
совершали служители культа. Очень схожие чудеса произра-
стания мы обнаруживаем у примитивных народов в праздне-
ствах поклонения природе.Фыезапно выросший, скошенный
в тишине и демонстрируемый в ходе мистерий пшеничный
колос является, таким образом, воплощением откровения и
завеха-богани, которая впервые дала этот плод человечеству
в лице элевсинцев. Более того, это эпифанияг "богоявление"
самой Персефоны, ее мифическое первое возвращение в
форме зерна после ее спуска в мир мертвых. Нам нет нужды
спрашивать, какие мысли и надежды связывал с эпифанией
такого рода участник мистерий. Она переносила его в мир
чуда, давала ощущение присутствия самих богинь в момент
передачи пшеничного колоса людям. В этом и заключается
смысл разворачивающегося действа, это одно и может быть
объяснением блаженной веры, нисходившей на человека
вследствие увиденного им.
Центральным мотивом мистериального видения была, бе-
зусловно, скорбь Деметры по поводу похищения ее дочери и
превращение ее стенаний в веселие с возвращением Персе-
фоны. Исократ однозначно указывает на это (хотя и проявля-
ет при этом необходимую сдержанность), говоря о важных
почестях, воздаваемых Деметре элевсинцами, когда она яви-
лась к ним в поисках своей дочери, — почестях, относитель-
но которых "в присутствии непосвященных следует хранить
молчание"(16).
Мы с готовностью верим Клименту Александрийскому,
когда он уверяет нас в том, что Деметра и Кора стали персо-
нажами мистической драмы, в которой с особой возвышен-
ностью в свете факелов представлялось странствие Деметры,
похищение Персефоны и скорбь двух богинь. Есть и другие
свидетельства, подтверждающие это. Нет нужды на них по-
дробно останавливаться, мы процитируем лишь Лактанция,
поскольку он сопоставляет плач Исиды по Осирису с мисте-
риями Деметры и явственно говорит о том, что там с факела-
ми в ночи искали Персефону, и под конец празднества по-
среди ликования и вспышек света ее находили17. Какие
аспекты мифа из тех, которые в многочисленных свидетель-
ствах упоминаются в связи с мистериями, — земледелие как
дар богини, примирение с богами или воссоединение бо-
гинь, — разыгрывались в эту ночь, теперь уже точно не опре-
делить. Но это и не самое главное.
Не прекращается обсуждение способов представления
этих событий. Не меньше ученые ломали голову и над тем
фактом, что лес колонн Телестериона вряд ли позволял уча-
стникам мистерий размещаться вдоль стен, чтобы наблюдать
за драматическим действом. На самом деле, мы должны отка-
заться от идеи драмы как таковой. Все происходящее, вне вся-
ких сомнений, было необычайно просто. Это подтверждает-
ся тем, что в элевсинских расходных книгах(18) среди многих
прочих тем не содержится ни единой записи, которая могла
бы иметь отношение к подготовке какого-либо рода сцени-
ческого зрелища. Если бы мы могли определить подлинную
природу того, что здесь происходило, то уже вопросы о его
внешней форме были бы сами по себе и ответами. Ввиду от-
сутствия надежных свидетельств, мы не будем исследовать
роль, которую играли мимы, хоры, танцы, не будем искать
технические объяснения внезапного перехода от пугающего
мрака к ослепительному свету. Достаточно будет хотя бы не-
много разобраться в общей природе того, что демонстриро-
валось там, и попытаться понять возникающую при этом глу-
бЪчайшую эмоцию. Давайте обратимся к центральному
пункту. Самой важной записью относительно священной но-
чи мы обязаны афинянину Аполлодору; личность ее автора
подтверждает ее достоверность. Вызывая Кору, сообщает он,
иерофант ударял в так называемый ixecon*, своего рода брон-
зовый гонг(19). Контекст не оставляет сомнений в том, что
речь идет о разверзнувшихся вратах царства мертвых, ибо
тут же говорится, что аналогичным образом в гонг ударяла
когда умирали спартанские цари. Это предполагает древний
ритуал, сохранившийся и в Элевсине, и в Спарте. Кроме того
удар в гонг напоминает восточные и, в особенности, китай-
ские погребальные ритуалы.
Персефону вызывали из глубин и в другом греческом куль-|
те. В Мегаре посетителям показывали скалу, с которой, как го-
ворили, Деметра взывала к своей похищенной дочери, и, со-
гласно Павсанию20, женщины Мегары воспроизводили это

* Род ударных инструментов с громким звучанием (греч ) — Прим.ред.

как ритуал. К Дионису также взывали на празднестве в его
честь. "Явись, о повелитель наш, Дионис!", — звали его шест-
надцать женщин Элиды. И он являлся. И в Элевсине Кора то-
же являлась, внемля призыву. Она восставала из мертвых Это
подтверждается (если нужны подтверждения) недавно обна-
руженным папирусным текстом, в котором Геракл утвержда-
ет, что он не нуждается в посвящении, поскольку, спустив-
шись в подземный мир, он воочию увидел все то, что могут
предложить мистерии. Он говорит о священной ночи и за-
канчивает свою речь словами: "Я видел Кору"(21). Итак, речь
идет о присутствии царицы подземного мира. Так же, как и
Деметры, разумеется; Деметры с ее скорбью, стенаниями, по-
исками и новым обретением дочери. Какие боги и духи при-
сутствовали там, нам не известно. Относительно главного
греческого святилища Исиды (богини, которая столь близка
к Деметре, что Фукар счел, что Элевсинский культ следует вы-
водить из египетских источников) Павсаний(22) сообщает, что
однажды в момент, когда празднество достигло своей куль-
минации, один человек по недомыслию незваным вошел в
храм и нашел, "что это место сплошь наполнено привидени-
ями". И рассказав об этом, он тут же упал замертво.
Есть и другие сообщения, более или менее явно связанные
с мистериями, и было бы неплохо, конечно же, сперва оце-
нить эти свидетельства с точки зрения их достоверности. На-
пример, Астерий рассказывает нам, что иерофант спускался
в подземелье, чтобы вступить в брак с жрицей Деметры. Кли-
мент также пишет о том, что иерофант исполнял брачный
акт, а Тертуллиан говорит однозначно об акте насилия по от-
ношению к жрице Деметры, воспроизводящем насилие, со-
вершенное над богиней. Речь может идти лишь о том, как
Зевс силой овладел Деметрой, о чем упоминается у самого
Климента и в комментариях к Платону. Однако кажется
странным и то, что в элевсинском мифе внезапно появляется
Зевс, и то, что оплакивание матерью своей похищенной до-
чери прекращается благодаря навязанному силой союзу с бо-
гом. Но, насколько мы можем судить, это все же относится к
мифу о Деметре. В Фельпусе, в Аркадии, рассказывали, что
когда Деметра бросилась на поиск дочери, за нею последовал
Посейдон, который и овладел ею силой и хитростью; это раз-

гневало ее — вот почему в Аркадии называли ее Эринией(23);
аналогичную историю рассказывают о "Черной" Деметре в
Фигалии24. А Климент в своем пассаже об Элевсине(25) говорит
о ярости Деметры после того, как ею овладел Зевс. Согласно
аркадскому мифу, плодом этого насилия стал божественный
младенец. Ипполит26 рассказывает, что иерофант торжест-
венно провозглашал рождение ieros kouros*, и можно было
бы, поддавшись искушению, по примеру многих других свя-
зать это с божественным изнасилованием. Но утверждение,
гласящее, что новорожденное дитя действительно представ-
ляет в мистерии "новое рождение" посвящаемого (см.: Дит-
рих, Кёрте, Ноак), является абсолютно необоснованным и
фантастическим. В действенном воспроизведении божест-
венного брака в земледельческом культе нет ничего необыч-
ного. В солнечных танцах индейцев американских прерий
подобный акт составляет неотъемлемую часть культового
празднества. Детальное описание данного ритуала(27) во мно-
гих отношениях любопытно. Но следует признать, что с этим
аспектом мистерий связано слишком много неуловимых ню-
ансов; мы предпочитаем уйти от обсуждения этого вопроса.
Что бы ни происходило при этом, оно, несомненно (вопреки
утверждениям Климента), не могло составлять часть видения.
Правда, Астерий отмечает, что все участники происходящего
ожидали спасения от того, что происходило в подземелий,
но мы можем не придавать этому особого значения.
Нам приходится входить во все эти-второстепенныедета--
ли лишь для того, чтобы понять смысл и действие высше-ро-
ритуала. Взывание к богам, присутствие богов. И каких богов!
Здесь рассуждения современного исследования обычно за-
вершаются. Он с легкостью объясняет изумление восхищен-
ного миста обманом и мистификацией, якобы имевшими ме-
сто со стороны жрецов. Но любой, кто когда-либо был
свидетелем важнейших ритуалов восточных культов, напри-
мер, обрядов китайского конфуцианства, знает, что в этой
сфере наши рациональные понятие неадекватны. Здесь caz_
мые простые элементы обстановки и происходящего имеют
огромное воздействие на всех присутствующих. В решаю-
 

*Предположительно, — священный ребенок (греч.) — Прим.ред.

щий момент, когда великий дух, к которому взывают, готов
явиться, когда начинают бить в большой барабан (сперва
медленно и торжественно, затем все быстрее и наконец в
ритме, от которого просто захватывает дух), даже наиболее
просвещенный наблюдатель перестает сомневаться в реаль-
ном присутствии сверхъестественного. Но в Элевсине этим
не ограничивались. Те, кто удостоился посвящения, состояли
в сущностной связи с событием, которое им предстояло со-
зерцать. Благодаря предшествующим ритуалам (пост, питье
зелья и тд.) они уподоблялись богине; между ними и богиней
возникали узы. Они вовлекались в миф, и в этот замечатель-
ный момент миф, казалось, становился реальностью.
Тогда что же такой миф? — Давняя история, некогда пере-
житая предками и дошедшая до потомков. Но прошлое явля-
ется лишь одним из его аспектов. Подлинный миф неразрыв-
но связан с культом. Его "некогда" — это также и "теперь";
прошлое имеет смысл настоящего. Лишь это двоякое единст-
во "некогда" и "теперь" позволяет мифу исполнить свое под-
линное предназначение. Культ — его актуальная форма, вос-
создание архетипического события, произошедшего в
прошлом, но по своей сути вечного. А моментом осуществле-
ния мифа является празднество в честь богов, священный
день, повторяющийся в установленное время. В этот день вся
память о великом опыте предков вновь обретает достовер-
ность и статус присутствия. Боги, как в начале времен присут-
ствуют рядом, и не в качестве требующих поклонения вели-
чественных особ, а в своем непосредственном бытии: как
высшая реальность "здесь" и "теперь", первичные феномены
движения бытия, творящие и претерпевающие силы живого
момента, в котором жизнь соприкасается со смертью. Без
смерти не может быть жизни, без увядания нет плодородия.
Знаменательный момент возвращается, момент, когда юная
богиня была похищена тьмой, когда плачущая и скорбящая
божественная мать искала ее, пока не узнала, что та стала ца-
рицей мертвых и отныне останется таковой; но всякий раз,
когда она поднимается вновь из царства мертвых, всходит и
зерно, которому люди обязаны своей цивилизацией. И мис-
ты становятся очевидцами этого события, которое соверша-
ется не как игра, а как божественное присутствие, как осуще-
ствившийся миф. Персефона присутствует здесь и теперь —
для тех, кто поклоняется ей, и для всего человеческого рода.
И для каждого человека, когда наступает момент его смер-
ти, — это страшное празднество ночи смерти, с которым так
часто сравнивались Элевсинские мистерии, — ее присутст-
вие становится явью.
Тщетно пытаться конкретизировать картину созерцаемо-
го в этот момент. А поскольку такая попытка была бы равно-
значна оценке мистерий, ученый должен уяснить, насколько
абсурдно полагать, что мы можем понять нечто столь величе-
ственное посредством простого применения филологичес-
кого метода с привлечением толики современной психоло-
гии. Это то же самое, что применять научный подход к
величайшим произведениям мирового искусства. Несомнен-
но, люди, которые были достаточно близки к подлинному
мифу, чтобы воспринимать этот момент как проявление веч-
ности и посредственной божественности, вызывая бога, пе-
реживали иные и более сильные чувства, нежели те, которые
мы сегодня в силах представить себе. Прежде чем выносить
суждения об античном мире, нам, современным людям, стои-
ло бы вспомнить слова Гегеля из "Предисловия" к его "Фено-
менологии духа":
"Дух оказывается так беден, что для своего оживления, он
как будто лишь томится по скудному чувству божественного
вообще, как в песчаной пустыне путник — по глотку простой
воды. По тому, чем довольствуется дух, можно судить о вели-
чине потери"
(28).
Элевсинский мист переживал чудо близости к богиням,
ощущал их присутствие. Он оказывался в сфере их деяний и
'страданий, в непосредственной реальности их возвышенно-
го бытия. В момент своего знаменитого видения он был не
просто зрителем. Это означало трансформацию его бытия,
переход на более высокую ступень существования. Что уди-
вительного в том, что вкусивший это видение мог уповать на
лучший жребий, как в жизни, так и во смерти, над коей царст-
вует Персефона!
Разве это не возрождение? Если рассматривать античный
культ в этом свете, то открывается удивительная перспектива.
По всей вероятности, первоначально Элевсинские мистерии
не были тайными, или, по крайней мере, если и были таковы-
ми, то не в большей степени, чем религиозные празднества
других древних народов или примитивных племен наших
дней. Мы можем рассматривать Элевсинские мистерии в ка-
честве замечательного примера культа богов, который берет
свое начало в предыстории человечества и простирается да-
леко за пределы греческого мира; благодаря им нам дано яв-
ственно ощутить изначальный религиозный дух, который
можно назвать духом возрождения, хотя и не в том смысле,
который обычно ассоциируется с этим словом. В культе че-
ловеческое сообщество соприкасается с божеством. Люди
вовлекаются в сферу его действия, подобно древним пред-
кам, которые, согласно преданию, пребывали в блаженней-
шей близости к богам(29) во времена "золотого века", когда
они жили еще в раю. Теперь же, с началом празднества, с яв-
лением самих богов, этот чудесный век возвращался вновь,
миф обретал реальность настоящего, люди вступали в миф,
вновь становились подобными первопредкам, поколению
людей "золотого века", счастливых и "возлюбленных благо-
словенными богами"(30).
Тут не было потребности ни в„„цэубой чувственности, ни в
ритуалах, характерных для мистерий более поздних эпох.
Следует допустить, что идея возрождения, с которой мы
столкнулись в Элевсине, отнюдь не занимала подчиненное
положение по отношению к другим. Пожалуй, по зрелом раз-
мышлении, следует признать, что в ней был огромный смысл
и глубочайшая истина, ибо она не ставит человека в зависи-
мость от расположения тех или иных сил, а вместо этого, по-
средством высшего присутствия связывает его с великими
движениями и моментами божественного порядка
1 Павсаний, 8, 25
2 Ibid, 8,42
3 Эвбул. Антифан, в Афиней, III, р 108 с, X, р 449 с
4 Нильссон, согласно Корнфорду
5 Paul Maas, "Epidaunsche Hymnen", Konigsberger Gelehrte Gesellschafi,
Geisteswissenschaftliche Klasse, Schrifflen (Berlin), IX, (1933), 1314ff
6 Павсаний, 8, 25
7 Павсаний, 2, 35,4 ел
274 Вальтер Ф. Отто
8 См.: А.Е. Jensen, H. Higgemeyer, Hrsg. Hainuwele: Volkserzablungen von
derMolukken-Insel Ceram (Frankfurt am Main, 1939).
9 "Die eleusinischen Mysterien als primitive Initiation", Zeitschrifi fiir
Ethnologie (Berlin), LX, (1928), 369.
10 См.: Ludwig Deubner,Attiscfoe Feste (Berlin, 1932), S. 81.
11 Аполлодор, 2,122.
12 Heracles, 615.
13 Fr. 15.
14 См., напр.: Минуций Феликс, 34,11.
15 Attische Feste, S. 86.
16 Panegyricus, 28.
17 Epitome Institutionum Divinarum, 23.
18 CM.:LR.Farnell,7»e Cults oftheGreekStates (Oxfod, 1896-1909), Vol. Ill,
p. 182.
19 Схолии к- Феокрит, 2,36.
20 Павсаний, 1,143, 2.
21 Papiri delta Reale Umverstta di Мйапо, Vol. I, ed. A. Vogliano (Milan,
1937),p.l77.
22 Павсаний,Х,32,17.
23 Павсаний, 8,25.
24 Ibid, 8,42.
25 Protrepticus, Urn, 15—16.
26 5,8.
27 George A. Dorsey, TheArapaho Sun Dance (Field Columbian Museum, 75;
Anthropological Series, Vol. IV; Chicago, 1903).
28 ГВ.Ф.Гегель, Сочинения (Москва, 1959), т. 4, с. 5 (перевод Г.Шпета).
29 См.: Гесиод, Tbeogonia, 35, fr. 82; Павсаний, 8,24 ел.
30 Гесиод, Труды и Дни, 20 (перевод В. Вересаева).

Комментарии

Александр Иванов аватар

АННА, спасибо...

...статья очень познавательна и самое главное  автор вполне скурпулезен и не хватается за вык-ладки научного религоведения. Меня в истории   этих мистерий особенно заинтересовали два      момента – М.Элиаде указывает на датировки фра- кийского святилища- XVв. До Р.Х. То, с чем мы  имеем дело в описаниях античных авторов – чаще всего времена не предшествующие, а последующие Пришествию Христову. Автор статьи на мой взгляд совершенно прав, что ни о каком спектакле или мистификации речь не идет. Может быть дам гру- бую оценку, но с т.з. христианства – видение не может расцениваться иначе как прелесть. Но это должно касаться только завершающего этапа бы- тования мистерий. Совершенно очевидно, что в XVв. До Р.Х. речь шла о чем-то другом – тем более, что Климент  называет Христа «истинным иеро- фантом». И Вальтер Отто, кстати в самом почти  начале говорит что «этот античный культ восходит к доэллинским временам». И еще приводится    очень ценное на мой взгляд указание: Перед тем как спуститься в подземный мир, где ему        предстоит встреча с Кербером, Геракл проходил  повящение в Элевсине. У Еврипида он, победив   сторожевого пса преисподней и возвратившись из Аида, даже говорит:
"Я победил, потому что видел священнодействия в Элевсине". Геракл, как известно, персонаж     также до-греческий – известен этрусский Геркле. Если принять во внимание, что повествование о 12 подвигах возможно сопоставить с 12 зо-      диакальными созвездиями и самой «звериной      тропой», которая наиболее яркое воплощение     находит в христианстве, где речь идет о спуске Христа в преисподнею и последующем Воскресении и Вознесении, то почему и Он Геракл – «истинные иерофанты». В этрусском мифе учавствуют Аита и Фарсифай. То, есть по-видимому Фарсифай спускается за Аитой в Царство Мертвых. Если          последнего связать с образом греческого Персея о котором Пиндар говорил:


Но, ни вплавь, ни впешь

Никто не вымерил дивного пути

К сходу гипербореев —

Лишь Персей,

Водитель народа,

Переступил порог их пиров…

То, мы можем, припоминая историю Арги и Опис и Дельфийского святилища подойти к вопросу       во-первых о характере Священного напитка.      По-всей видимости речь идет о пиве. То, что в  данном случае пиво не является антагонистом    вина, а являет взаимозаменяемый символ мы можем узнать из истории Бригитты Килдарской, которая также как Христос в Кане Галилейской превратил воду в вино, и накормил рыбой 5000 чел.,      совершает тоже самое с элем. И говорит:        «Я хотела быть морем эля для Царя Царей».      В данном случае я клоню к тому – что напиток, который пили во славу Де-метры в XVв. до Р.Х. – это имплицитное символическое изображение      Евхаристии, точно также как оно представлено в библейском повествовании о Мелхиседеке (но там фигурирует вино).

И сам Вальтер Отто приводит очень любопытные   сведения: «Недавно обнаруженный эпидаврский    гимн содержит историю "матери богов", очень
похожую на эту, но отличающуюся тем, что в ней отсутствует
мотив похищенной дочери(5). Здесь "мать богов" уединяется в
горах и отказывается вернуться к богам, пока ей не отдадут ее
часть мира — половину небес, половину суши и   треть моря.
Ее требования удовлетворяют и, в конце-концов, называют ее
"Великой Владычествующей Матерью Олимпа».

На основании этого мы можем предполагать о     наложении нескольких мифологических мотивов в  поздне-греческой традиции – один из которых о  «претензии Матери-Земли», которая к слову      говоря была перевыполнена даже… сегодня у нее  все Небеса, моря и суша… И об Аите и Ферсефонее-Персее, как предначертательном образе Христа, спускающегося в преисподнюю за своей челове-   ческой душой-жизнью, которая в мифах часто     превращается в жену или невесту героя (Евва, Лягушка-Царевна и пр.)

 

огласительный формат и его риски

только что прочла фразу "Трагедия---это не понятая мистерия"... Величайшей глубины утверждение как в отношении к греческой трагедии так и к- микрокосму...

И если, касаемо др.гр. театра, то кем "не понятая"? Софоклом или зрителем? Видимо первым. Поскольку участники мистерий, в отличии от зрителей все "понимали".

λογοζ νοθοζ (h)

Mahtalcar аватар

Можно предположить, что во

Можно предположить, что во времена Софокла и Еврипида и зрители уже почти ничего не понимали.

Ну кроме таких единиц, как Платон, разумеется.

риски

да дело не в том, когда зрители перестали понимать... а в сути оглашения масс. Т. е. риски ордена герметичного (например катары) и массового посвящения...Ведь Благая Весть всё это прошла: от катакомб до протестантов на стадионах... От мистерии через трагедию к современному театру... Впрочем у Иванова это очень ярко описано.

Кстати, прочла, что Гераклит был посвящен в элевсине. не знала.

λογοζ νοθοζ (h)