ПУШКИНДТЪ - НАШЕ НИЧЕГО ТАК СЕБЕ, или УБИЛИ НЕГРА-3

Поскольку ПушкиндтЪ всех волнует, решил вывесить стихийно разразившееся обсуждение сюда. Объявляю конкурс на тему "Мой Пушкин". Принимаются на рассмотрение любые заявки: от "Пушкин наше всё", до "Пушкин наше ничто". На форумах старой ВЕКОВКИ (2001-2002 гг.) это было самое масштабное обсуждение. Со временем восстановлю в памяти всё то, что писал там о Пушкине. Тогда это вызвало большой скандал. Многие с сайта ушли, многие поддержали. Ну, что же? Опять Пушкин!

 

ЗАПРЕЩЁННЫЙ ПУШКИН, ИЛИ УБИЛИ НЕГРА-3
 
Александр Леонардович Александров — крайне интересный, небанальный режиссёр, сценарист, писатель. Фильмы, снятые по его сценариям, не только были в своё время удостоены высших правительственных наград, но и до сих пор пользуются неизменной популярностью на нашем телевидении. В издательстве “Захаров” вышла его книга “Пушкин. Частная жизнь”. Вокруг неё сразу же возникла атмосфера скандала, поскольку автор без ложного пиетета перед “национальной святыней” описал частную жизнь Александра Сергеевича, где не обошлось и без содомского греха... Нашему корреспонденту довелось побывать в загородном доме на Рублёвском шоссе — в гостях у Александра Леонардовича и расспросить его о некоторых обстоятельствах написания книги, а также о спорных и пикантных моментах пушкинской биографии.
 
            — Что, интересно, в первый момент написали критики?
            — Я нащупал одну статью в интернете. Она называется, кажется, “Пушкин и чудеса политкорректности”. Что-то в этом роде. Там написали, что я политнекорректен. Мне это понравилось. Но, как всегда, люди ничего не запоминают, всё путают. Потому что у меня, может быть, 500, может быть, 1000, 1500 персонажей. Фамилии часто совпадают. А рецензенты путают. Как путают, допустим, лосины с панталонами. :)
            — У вас в этой книге полторы тысячи персонажей?
            — Ну, наверное...
            — А как вы работали? Вы составляли какой-то каталог? Досье?
            — Нет, ничего не составлял.
            — Неужли всё в голове держалось?!
Ну, вы скоро увидите мою библиотеку и вам всё станет ясно. Какая, там, голова! Моя голова — это моя библиотека.
            — Но ведь — чтобы извлекать пользу из библиотеки, нужно как-то полученные сведения систематизировать, утрясать? Какая была система работы?
            — Система? Если бы я четыре года назад не купил компьютер, я бы никогда этот роман не написал... Ну, может быть, лет через десять. Потому что компьютер даёт возможность каждый раз, когда я узнаю что-то новое, вносить коррективы в уже написанное. Кстати, а вы сами-то с романом познакомились?
            — Конечно, в первую очередь я финал прочитал. Ну, и начал читать с начала...
            — Ну, понятно. Вы прочитали начало и не финал, а так называемое приложение. Туда вынесено несколько глав из романа, которые имеют, якобы, самое неприличное, нецензурное содержание. Хотя один интернетчик, литературный критик, в своей похабной рецензии довольно точно написал, что автор и издатель в предисловии пишут, что все крамольные главы вынесены в конец...
            — А это не так?
            — Да. Он пишет так: “Здесь автор явно кокетничает. Этой клубники полно в каждой главе романа, оставшейся в основном корпусе. Где лукошко, — как он написал, — где пригоршня, а где и целый воз”.
            — То, что часть глав вынесли в конец — было ошибкой? А если ошибкой, то вашей или издателя?
            — Ну-у-у-у..... Сделано это было с моей подачи. Но не всё, что болтается в разговоре, является правильным или истиной в последней инстанции. Это был вариант, за который издатель уцепился... Но я ему тут же, правда, сказал: “Была история с романом Венечки Ерофеева, когда он в предисловии к своему роману написал, что главу, положим, двадцать вторую, прошу дам и девочек не читать...”
            — Это где рецепты?
            — Нет. Это та глава, которая сейчас состоит из сплошных точек. А там была глава состоящая из мата. Из чистого мата. Так Венечка говорил, что ему пришлось эту главу выкинуть, потому что девушки и женщины, открывая роман, искали эту главу и читали только её. Мы оказались в тех же самых условиях. Рецензенты... да просто все читают только начало и конец. И думают, что вот это: ВСЁ. Вот этим вот и ограничивается Пушкин. Публичным домом, триппером, хуедрочением в Лицее. Ничего подобного! Там гораздо больше на самом деле. Условно говоря, в Лицее не только дрочили, но и ебли друг друга в жопу. Так что спектр довольно богатый был. И гонялись за девушками...
            — Как однажды Пушкин написал в дневнике: “Вчера с Божьей помощью выебал Анну Петровну Керн”.
            — Ну, это он не в дневнике написал, а в письме. Сейчас, правда, не помню кому... В дневнике он такие вещи не писал. Потому что когда он вёл дневник, он уже его готовил для печати. Предвидел. Тогда такие вещи любили.
            — А вам не кажется, что то, что у вас главы пронумерованы, и никак не названы, это коммерчески слабый ход?
            — Вот это совершенно правильно. В книге есть две принципиальные ошибки. Очень серьёзные. Одна вот эта, про которую мы только что говорили, — издательская...
            — И, кстати, ещё название тоже отпугивающее...
            — Одну секунду. Надо вопросы по очереди задавать. :))) Потому что я не могу сразу на три вопроса отвечать. Отвечаю по порядку. Название. Моё название было “Частная жизнь Александра Пушкина”. А у издателя — серия. Вверху обязательно фамилия. Например, “Эйзенштейн. Частная жизнь”. И под этим грифом у него идут все публикации. Я просил на титуле оставить название “Частная жизнь Александра Пушкина”. Чёрт его знает! может, он постеснялся мне сказать, но, оказывается, у Окуджавы есть рассказ “Частная жизнь Александра Пушкина”. Я этого не знал. Я читал только сценарий, который он с женой написал когда-то про одесский период жизни Пушкина. Сценарий назывался “Частная жизнь Александра Сергеевича”. Поэтому моё название с окуджавским, как я думал, не вполне совпадало. Но я думаю, что боязнь издателя дать вот то название — она ничего не стоила, потому что по времени с Окуджавой мы уже разошлись...
            — Другой язык уже.
            — Да! Другой язык. Пройдёт десять лет и про рассказ Окуджавы, может, уже никто и не вспомнит. А пока я ещё жив, это, может быть, будет печататься. Потом я умру и тоже, может быть, никто не вспомнит про мой роман. То есть эта боязнь была эфемерной. Но, тем не менее, что случилось, то случилось. Книга называется “Пушкин. Частная жизнь”. Вопрос второй. Про нумерацию глав, содержание которых не раскрыто. Это моя ошибка. Когда я подписывал книги в крупнейших книжных магазинах, сейчас есть такой вид презентации, очень многие, открывая вот это слепое оглавление, подходили и говорили: “Ну, мы же не знаем о чём вот эта или эта глава. Как мы будем ориентироваться в книге?” Впрочем, первое издание уже почти всё разошлось. А во втором издании — я сделал так, что все главы у меня описаны, по-старинному... “Глава первая, в которой рассказывается то-то, то-то, то-то...” “Глава вторая...” и так далее.
            — Для этого раньше какое-то специальное название было. Французское слово... Не помню!
            — Да. И я сейчас забыл...
            — А! Вспомнил. Это называлось абреже.
            — Точно. Но вы, кстати, знаете, мне издатель предлагал сделать это ещё в первом издании, но я так устал от этого романа. :((( Машинописная копия занимает 950 страниц! Я просто отказался это делать. Я уже даже строчку одну не мог туда написать. Но когда прошло время, мы ошибку эту поняли.
            — Откуда вообще взялось желание писать про Пушкина?
            — История эта очень давняя. Не скажу, что это я придумал сам. Дело в том, что я родом из кинематографа. Хотя прозу писал ещё и прежде, печатался в периодике, в “Литературной России”, например, рассказы шли... И вот, лет десять назад, да нет! даже, пожалуй, лет четырнадцать как, в начале горбачёвской перестройки, мы с Роланом Быковым, получили творческое объединение “Юность”. Я был там главным редактором, а он художественным руководителем. А у Ролана был бзик на Пушкине. Он говорил: “Давай, давай! Делай! Это только ты можешь. Сделай о Лицее”. Мне заказали сценарий. Потом я этот заказ выкупил, так как он перешёл по наследству к другой студии. И мне надо было как-то отчитываться. А сценарий я не написал. То есть я просто избавился от этого договора. Почему я не написал этот сценарий? Самый главный вопрос. Я уже начал писать сценарий, но когда я по-настоящему, глубоко, серьёзно изучил материалы Лицея, то понял, что в тех условиях, на том этапе — этой картины быть не могло. Просто быть не могло! Ну как снять картину о самом святом, когда там все (я грубо говорю, специально утрирую) ебут друг друга в жопу? Эта целая система влюблённостей друг в друга, целая система взаимоотношений! А как снимать картину без чудовищного мата, который бытовал в этой среде? Это было бы глупо! То есть пришлось бы совершить обрезание и гнать совок. Тухлый, вонючий, поганый совок с легендами о Лицее.
            — Тынянов.
            — Тынянов — он ещё что-то пытался сделать! Когда он писал, ещё времена не те были фарисейские. Ещё сохранялась школа пушкинистики 20-х годов, а он в 30-х писал. Поэтому было постыдно совсем-то врать. Совсем-то врать стали с конца 30-х годов. А уж как лгали во времена оттепели! как лгали шестидесятники и до сих пор лгут...
            — Ну, хорошо, а Абрам Терц — “Прогулки с Пушкиным”. Тоже враньё?
            — Ну-у... почему враньё... Лёгкое...
            — Лёгкий коктейль. :)
            — Лёгкий коктейль. :) Всё там правильно. Просто это была первая ласточка... Поэтому она и вызвала такое оживление...
            — Оживление мумии в “хрестоматийном глянце”.
            — Оживлении мумии... Ну, вот. Избавившись от этого договора, я совершенно спокойно погрузился в материал и начал писать роман. Потому что я понял, что надо написать роман. Вот ту, как мне кажется, правду, понятие о которой было искорёжено и искажено всем развитием русской литературы. Потому что литература — это всегда было одно, а жизнь — другое. В литературе нужно было писать “Я помню чудное мгновенье...”, а там — ебать Анну Петровну Керн. Вдвоём. Или втроём. Неважно. Потому что... Много “потому что”! Литература развилась до такой степени, что только какая-то часть занимается частной жизнью, тем, как люди жили. И исследования последних двадцати лет во всём мире — они показывают, что частная, повседневная жизнь была в иные времена гораздо интереснее, чем мы себе представляем. Вот её вскрывать интересно!
            — Восемнадцатый век, например, век маркиза де Сада по разврату ещё даст фору двадцатому веку!
            — Не восемнадцатый! Каждый век имеет свою прелесть. Каждый век имеет свой разврат, свои способы. Мы мало что знаем. Вот, например, я столкнулся с такой проблемой. Вышла книга “Проституция в Петербурге”. И авторы этого исследования серьёзно пишут, что до 40-х годов XIX века о проституции нет никаких сведений! Хер-ня. Сведения прекрасно имеются. Только их надо уметь искать. Кстати, в своём предисловии я написал, что мной введено много исторического материала. И вот какой-то рецензентик, пролистав книгу, сказал: “А чего там! Это он всё списал у Тынянова, Эйдельмана, Лотмана!” Но — у Лотмана (которого я, кстати, очень уважаю) я в одной только статье нашёл три фактические ошибки. И пока он ещё был жив, хотел ему письмо написать... А теперь так и печатается с этими ошибками!
            — Например?
            — Нет. Я должен пойти, открыть, найти! Нет. Хотя — вспомнил. Он написал, что “Записка” Карамзина о древней и новой России никогда не печаталась в прежние времена. И единственный раз она должна была быть напечатана в “Русском архиве”. И напечатана не была. Её вырезали из тиража. Я был сильно удивлён. Потому что у меня “Русский архив” есть полностью. И она там напечатана. Можно было предположить, что я имею экземпляр уникальный, из которого не вырезали...
            — Да-да-да.
            — Нет! Херня! За полгода до этого — вырезали в “Русском архиве”. А через полгода напечатали. И написали чёрным по белому: “У нас были трудности с напечатанием. Теперь мы печатаем”. Вот вам пример ошибки Лотмана. Ошибки, которая тиражируется в журнале “Литературная учёба” и так далее... Бред собачий! Это Лотман. Это фигура. Это памятники! Хотя, повторяю, к Лотману я отношусь очень хорошо, протому что в XIX веке он действительно понимал хорошо. Причина — парадоксальная. Потому что он жил в городе Тарту с печным отоплением...
            — :)))
            — Для того, чтобы понимать XIX век, надо жить с печным отоплением, как я живу. Вот когда ты, блядь, шесть часов будешь топить печку, только тогда ты поймёшь систему частных взаимоотношений в доме, как это было тогда. Я могу постоянно рассказывать про бред, который несут учёные, писатели!.. Потому что они существа отношений не понимают. Вот что у меня есть в романе — так это точность. Ощущение жизненности всего происходящего. Частной жизни. Вот вам ещё пример. Николай Бурляев в соавторстве с кем-то пишет как жиды убили Пушкина. Это традиционная тема жидо-масонского заговора. Дескать, кольчугу надели на Дантеса, сбили прицел у пистолета и захерачили...
            — Ай-яй-яй-яй! Убили негра... :))
            — И убили! Замочили, суки, негра! :))) Я обожаю эту песню.
            — Только он не встал и не пошёл... Но ведь масоны (не жидо-масоны, конечно, которых никогда вообще не было, а просто масоны) действительно к этому имели какое-то отношение. Ведь Пушкин сам в Кишинёве вступил в масонскую ложу. Хотя и не относился к этому всерьёз.
            — Давайте не будем детально разбираться! Я могу вам целый список масонов предоставить — родственников Пушкина. Но это не имеет отношения к теме!
            — Да?
            — Мы обсуждаем частную жизнь. Господин Бурляев пишет как Пушкин по Невскому проспекту в саквояже несёт сдавать ростовщику столовое серебро. Ну, Пушкин был сильный человек, конечно! Он мог поднять саквояж со столовым серебром.
            — Несмотря на длинные ногти...
            — Ну, в 36-м году у него уже не было длинных ногтей... Но ни одному нормальному человеку, у которого на тот период было четырнадцать слуг — только своих, не наёмных! — не пришлось бы волохать на себе пешком саквояж со столовым серебром.
            — Если уж такая нужда была, лучше б слуг уволил, чем семейное серебро продавать...
            — Слуг тогда не увольняли. Это тоже понятия совка. Слуг держали столько, сколько надо. Могли 50, могли 150. И быть в долгах. Одна дама даже была удивлена, спросив нашу великую княгиню, сколько у ней слуг и услышав, что 150. “Как вы можете обходиться?! У меня 350. Один из них мне, может быть, понадобится раз в год, но я же не могу раз в год занимать у кого-то слугу!” Поэтому 350. Один, может быть, раз в год понадобится — в рожу бить. :) Так вот. Это один пример. А второй пример — сидят в квартире, Пушкин работает, а старшая дочка (которой, кстати, не было шести) сидит с младшими детьми, которым было соответственно 4, 2 и 1, и говорит: “Тихо-тихо! Папа работает”. Это опять представление совка. Коммунальная квартира какая-та! А на самом деле к каждому ребёнку была приставлена мамка да нянька. К каждому! Поэтому когда сидели в большой комнате, то у каждого рядом сидела своя няня, гувернантка и так далее... И представить себе, чтобы девочка руководила младшими — это невозможно. Вот, что значит такое непонимание частной жизни. Это Коля Бурляев — актёр, славянофил. У него Дантес учится стрелять из пистолета со сбитым прицелом. Если в ногу будет стрелять, значит в сердце попадёт, а если...
            — На Чёрной речке, как дебил, он поднял пистолет и Пушкина убил.
            — Вот-вот.
            — Вы постоянно говорите “роман”. А насколько это действительно роман, а насколько историческое исследование, биография?
            — Значит, объясняю. Я очень долго, когда писал, не мог определить жанр того, что я пишу. Дело в том, что когда есть сильное погружение в материал, то иногда не отдаёшь себе отчёт в том, что откуда-то взято, а что придумано. но придумано бывало так точно, как будто это выхвачено из жизни. Для себя я определил этот жанр так: литература нонфикшн в шанре романа. :))) То есть получается абракадабра!
            — Роман-диссертация.
            — Ну и что? Может быть и такое. Впрочем, в какой-то момент я понял, что если это история, то это как “История” Карамзина. Вот сейчас для немецкого издания меня попросили сделать комментарии. И я, старательно себя ужимая, пишу. Если глава была восемь страниц, то примечания — четыре. И так далее. То есть для романа в сорок листов можно написать ещё двадцать листов примечаний. Жутко интересного самого по себе текста! В своё время у Вересаева был роман, состоявший из огромного количества примечаний, которые гораздо интереснее самой книги. Там было множество ссылок на всякие источники, которые мы никогда не читали...
            — Первый постмодернист.
            — Да! Это типичный постмодернизм. Но он был гораздо раньше постмодернизма. Но первый постмодернист всё-таки — это Карамзин. У него “История” состоит из кучи примечаний.
            — В этом смысле вся история литературы — это история постмодернизма.
            — Пожалуй. И ещё я определил этот роман как “гипертекст”. Кого-то это утомляет. Меня это не утомляет. Один мой приятель, большой пурист русского языка...
            — Ох, уж эти пуристы!
            — Он постоянно печатает в “Литературной газете” тексты в защиту русского языка. Зовут его Юрий Вронский. Он читал роман пять месяцев. Но он честно сказал: “Я читаю по главе на ночь”.
            — Как святцы.
            — Как святцы! Но самое приятное для меня было, что по языку он мне не сделал ни одного замечания. Это человек, который каждую блоху везде выискивает...
            — Насчёт “скотобратства”. У вас ведь именно это слово употреблено по отношению к Пушкину и лицеистам? Так — как: всё-таки был Пушкин содомитом? Я и раньше слышал, что такой опыт, безусловно, у него был, но насколько он был для него доминирующим? Вот последнее очень сомнительно.
            — Сразу объясняю. Доминирующим он не был. На ранней стадии, в силу обстоятельств жизни, “заключения в монастыре”, будучи в мужском закрытом заведении, он был нормальным содомитом. Когда пошли девочки (а они пошли), он какой-то период был двустволкой. Бисексуал. Что с годами ушло. Он остался только сексуалом гетеро. :)
            — Лимонов с двумя неграми, а тут, наоборот, негр... правда, не с двумя Лимоновыми, а с двумя стволами... :)
            — Ну, я тут, как человек и как писатель, отношусь к этому совершенно спокойно, без всяких комплексов. Ну, такие обстоятельства! Насилия ни в каких формах ни над кем там не было. А почему бы и нет? Когда другого выхода не было...
            — Это была французская мода?
            — Это была французская мода! И потом — возьмите любое закрытое заведение. Везде это было. Акромя только серьёзных тоталитарных режимов, где это довольно сильно прижималось. И то... Возьмите годы правления Николая... Да вы прочитайте всё целиком! У вас никаких вопросов не останется. Что ж мне — роман пересказывать?
            — Но — мы про содомию.
            — Мы про содомию. По наущению Николая, вызывает к себе Ростовцева (опустим, чем он был известен) военный министр Милютин: “Вот, говорят, у вас в кадетском корпусе...”
            — Греческие вкусы?
            — Да! “Греческие вкусы, — говорит, — развелись!” “А вы чё, — отвечает Ростовцев, — не помните, как мы этим занимались постоянно — в пажеском корпусе когда были?” “Так здоровью ж это вредит!” “А чего здоровью? Мы все здоровые! А удовольствия было — масса!” Но если уж про содомию, то лейб-гусарский полк, стоявший в Царском Селе, был просто знаменит своей педерастией. А один из самых известных лейб-гусаров и большой друг Пушкина, Пётр Яковлевич Чаадаев, был просто классический вариант педераста! Не был женат, всю жизнь переписывался с дамами и всю жизнь у него были слуги, очень на него похожие, которых он одевал во всё барское.
            — Так что — “эх, барин, пора бы вам уже и жани-иться”?
            — Это что такое?
            — Просыпается барин: “Яшка, водки!” “Сейчас, барин”. “Яшка, пожрать!” “Один минут, барин”. “Яшка, спускай портки!” “Эх, барин, пора бы вам уже и жани-иться...”
            — Так оно и есть. У меня примерно такая сцена описывается с князем Александром Николаичем Голицыным, обер-прокурором синода, который был по этому делу большой специалист...
            — Но откуда вы взяли слово “скотобратство”?
            — Я у всех пушкинистов спрашивал: “Вот известно, что в Лицее и после Лицея они все называли друг друга “скотобратцами”. Объясните, почему они так называли друг друга?” И никто на этот вопрос не отвечал. Потому что в суть этого вопроса никто не въехал. Мне попалось сообщение об обществе, которое было в это же время, и его, кстати, Александр разогнал. Там все занимались свальным грехом. И это общество называлось по-французски “братья-свиньи”. Так вот, “скотобратство” — это калька с французского “братья-свиньи”. “Скотобратством” они были только потому, что занимались друг с другом “скотоложеством”. Никакого другого объяснения этому нету! Но для меня роман не в этом состоит. Роман не о том! Он о том, как люди жили, как стирали, как ели...
            — Как ели и как елись...
            — И как елись тоже! Перечислять можно бесконечно. Это роман о правильности понимания человеческих взаимоотношений, где никакой дворянской чести, кстати, не существовало...
            — Как не существовало?!
            — Объясняю. Она существовала, когда выходила наружу. Если это приобретало общественную огласку. Вот представьте себе. Дворянин убивает дворянина на дуэли за то, что он два года жил с его сестрой и так и не женился, хотя обещал. Значит, два года можно было драть, до всякого венца, — потому что обещал жениться! потому что был богат! — а потом стало нужно убивать на дуэли. Дуэль — это только выведенное наружу бесчестие. Дворяне — это слуги государя.
            — ДворовЫе!
            — ДворОвые!!!
            — Те же холопья, хлапы!
            — Те же холопья! Только царские. Также они горшки выносят. Также они занимаются бытом, чем-угодно. Поэтому какое же бесчестие, когда государь привёз смолянку и дерёт её?
            — Кого-кого?
            — Смолянку. Выпускницу Смольного института. Николай славился тем, что любил ломать целки.
            — Кстати, а откуда вы взяли, что государь занимался с Тизенгаузен именно анальным сексом?
            — Ха-ха-ха-ха! Я предположил это. :)))))))))))
            — А свою сестру он тоже ТУДА драл?
            — Я не знаю, куда он её драл, но то, что он её драл — это безусловно. Хотя до сих пор, несмотря на совершенно чётко напечатанные письма его к своей сестре, многие историки отвергают это, говоря, что это была чистая платоника.
            — Платон, между прочим, драл именно туда. :))) Хотя и говорится в одном из диалогов: "У нас не так, как у грубых матросов", что подразумевает оральное соитие вместо анального.
            — Платон тоже, как известно, был содомитом...
            — Там они все были... Все греки — гомосеки, все гречанки — лесбиянки.
            — Да. Как известно, слово “любовь” в Греции относилось только к мальчикам.
            — Да-да.
            — А история с Пушкиным, чтобы закончить эту педерастическую тему, она очень проста. Дело в том, что то, чем был Пушкин в юности, вернулось ему в последние годы. И это был Дантес. В описании того, как вёл себя Дантес с дамами, и как вёл себя Пушкин в юности...
            — Двойник!!
            — Двойник. Только разница в том, что это был бездарный красавец, а Пушкин был страшный гений — уродливый.
            — Мой учитель, известный переводчик Владимир Микушевич, полагает, что между Пушкиным и Дантесом была некая эротическая струнка.
            — А-а! Это действительно так. Но струнка была в том, что Пушкин, глядя на Дантеса, не мог им не восхищаться. Он узнавал себя в молодости...
 
            На этом запись обрывается. И что было дальше, совершенно, как писал Гоголь, скрыто густой пеленой тумана...
            А если по существу, то мы долго ещё говорили о фривольной поэзии XIX века, о вопросах авторства непристойной якобы пушкинской поэмы “Тень Баркова”, где есть совершенно недопустимые (разумеется, по точности, а не по приличности) для Пушкина рифмы. Навроде: “дрочит” — “ерошит”. Александров объяснял это долгим бытованием в изустной традиции... О многом мы ещё говорили. Но есть в конце концов и лимит читательскому терпению. Даже если тема, что называется, “перчёная”.
 
Беседу вёл Олег Фомин

Настройки просмотра комментариев

Выберите нужный метод показа комментариев и нажмите "Сохранить установки".

И это

И это верно.Ниционал-оранжисты вещи говорят правильные:при Путине в стране и впрямь нищета,не решены многие социальные проблемы и т.д.Но для нас важно не то,что они говорят,а то,что говорят ИМЕННО ОНИ.Что они сказали,то плохо по определению,т.к.ЭТО СКАЗАЛИ ОНИ.И потому мы все равно будем с ними бороться,чтобы они не говорили.
Ушкуйник киберпространств аватар

Что за

Что за "Бакенбарды"? -не смотрел..
admin аватар

А вы

А вы посмотрИте, и возможно, это будет ваш самый любимый фильм. Это фильм Мамина. В главной роли Сухоруков. Фильм 90 года. Предсказание НБП и ЕСМ. Обе организации были сделаны по кальке фильма. ООЧЧЕНЬ смешной и показательный фильм. В моем, кстати, духе.

Олег Фомин, главный редактор портала "АРТАНИЯ"

Администратор портала "АРТАНИЯ"

И мне надо

И мне надо посмотреть.
Ушкуйник киберпространств аватар

Да, "Пушкин

Да, "Пушкин -наше ничто" звучит и даже очень... как-то даже не по себе стало. "Ничто и Пушкин". По -xайдеггеровски как-то звучит. Пушкин -агент того самого Ничто, куда русофобы пытаются спровадить нашу Родину.

Наше все и наше

Наше все и наше ничто-проявление одного и того же Дао.Дао-и Великое Все,и Великое Ничто.
admin аватар

С ЭТОГО ВСЁ НАЧАЛОСЬ

Суровый Дант не

Суровый Дант не презирал сонета,
Дантес же, гад, скинхедом первым был.

Олег Фомин, главный редактор портала "АРТАНИЯ"

 

Т.е.Пушкин был

Т.е.Пушкин был Котеночком,а Вигель-Кажданом.

Администратор портала "АРТАНИЯ"

Настройки просмотра комментариев

Выберите нужный метод показа комментариев и нажмите "Сохранить установки".