Памяти солярного традиционалиста. К 95-летию со дня смерти В.Ф. Эрна

Максим Медоваров

95 лет назад его внезапная, катастрофическая смерть стала шоком для всех. Кроме, как мы увидим ниже, его ближайшего друга Флоренского. Юный Эрн участвовал в "христианско-революционном" движении в 1904-1907 гг. и казался современникам "леваком". Хотя Флоренский - его духовный близнец, вместе с которым они закончили Тифлисскую гимназию и провели четыре года в Московском университете, вместе с которым они спали на досках в общежитии - никогда всерьёз не включался в "Братство христианской борьбы" харизматика Свенцицкого, под влияние которого тогда попал юный Эрн.

Но уже в "революционных" статьях молодого Эрна звучит мотив совершенно иной, чем у грязно-меркантильных либерастов тех дней и наших дней - мотив долга и мотив непререкаемой борьбы с частной собственностью, с капитализмом (вот почему в 90-е годы статью Эрна о собственности переиздал А.В. Елисеев).

С 1907-1908 гг. Эрн встаёт на позиции последовательного русского консерватизма и вскоре бросает вызов либералам-западникам, даже самым умеренным и конструктивным (таким как С.Л. Франк, который позже в эмиграции изменит своё мнение о западной философии Модерна и признает правоту Эрна). Основные тезисы главных произведений Эрна хорошо известны: отстаивание античного и православного Логоса против западного ratio и беспощадная борьба с философией Модерна - Декартом, Бэконом, Беркли, Кантом - как философией призрачной, антионтологической. Борьба за онтологию, за Бытие против субъективизма и конструктивизма - в этом состоит традиционализм. И Эрн безусловно был традиционалистом, хотя он скорее выражал крик русского бессознательного, которое просто не могло понять и принять главной мысли всей философии Модерна о том, что мира вне нашего сознания не существует. СУЩЕСТВУЕТ! - был крик Ленина в "Материализме и эмпириокритицизме" против Беркли, Маха и неокантианцев. Но Ленин воистину сам не знал, что пишет. Эрн знал. В один год с "Материализмом и эмпириокритицизмом" появляется статья Эрна "Беркли как родоначальник современного имманентизма", которая повторяет ленинский крик СУЩЕСТВУЕТ! - но уже осознанно и с последовательно ПРАВЫХ, традиционалистских позиций. Сборник "Борьба за Логос" (1909) по праву можно считать отправной точкой нового русского традиционализма XX века. «Сущность Логоса метафизична. Это не субъективно-человеческий принцип, а объективно-божественный». Кажется, будто эти слова сказал сам барон Эвола. Но нет, это слова Владимира Францевича Эрна.

К 1913 г. относится другой эпизод жизни Эрна, почти полностью забытый сегодня. Он едет в Рим изучать катакомбы первых христиан. Это было принципиально важно, поскольку уже тогда "иудеохристианские" модернисты ("Тареев и прочая богословская рвань", по словам Лосева) пытались возвести свою протестантскую генеалогию к первохристианам, объявив "искажением" послеконстантиновский имперский период Церкви. С другой стороны тот же миф, только с оценкой "минус", распространяли антихристианские ницшеанцы. Юный Флоренский в своё время развенчал эту клевету - развенчал не доказательством, а своей внутренней интеллектуальной интуицией. Стоя перед изображением первохристианской рыбки, он ещё в 1904 г. понял: именно православная Церковь - то дерево, которое выросло из семени раннего христианства и совсем непохоже на него внешне. Но теперь надо было дать бой Тарееву и всему легиону либерастических фальсификаторов христианства. С этой целью Флоренский как редактор "Богословского вестника" и посылает Эрна в Италию. О. Павел напутствует своего ближайшего друга: «Ругайте иезуитов сколько угодно – это полезно. Под видом католицизма ругайте наше клерикальствующее течение – это необходимо. Под видом протестантов разделывайтесь с Тареевым и прочими – сему рукоплещу. Хвалите Восток Максима Исповедника, Дионисия Ареорагита, Григория Паламу, Николая Кавасилу и т.д. и т.д. – сие лобзаю». Как будто про наше время сказано, когда в РПЦ расплодилось столько клерикальствующих филокатоликов и протестантствующих модернистов, что яблоку упасть негде!

И Эрн блестяще справляется с задачей. Вначале он своими глазами видит, что Ватиканскому руководству эти катакомбы - как кость в горле, ибо напоминают о временах, когда папы и не думали притязать на то, что они получили в итоге. А затем - бросается в бой против модернизма / протестантизма. Шаг за шагом Эрн опровергает мифы врагов Христианства:

- миф о ненависти первохристиан к семье и браку - Эрн наглядно показывает, что они жили семьями, писали трогательные письма своим детям, хоронили их;
- миф о ненависти первохристиан к природе - Эрн наглядно показывает, что они любили солнце и воду, траву и цветы так, как уже давно не умели любить разложившиеся и выродившиеся римские безбожники, утратившие всякую веру в богов;
- миф об отсутствии у ранних христиан сложных обрядов и семи таинств - Эрн доказывает, что самое полное православное понимание Евхаристии как центра всей христианской жизни было в полной мере присуще доконстантиновым христианам: они умирали, не желая отдавать врагам коробы со Св. Дарами, ибо действительно видели в них Тело и Кровь Господни, а не условные их знаки (как протестанты).

Напротив, уже к византийскому периоду относятся бОльшая жёсткость и ригоризм христианства.

Дадим слово самому Эрну: «Нигде нельзя себя чувствовать дальше от протестантизма, чем в катакомбах... Катакомбы пронизаны насквозь православными трагедиями... Из катакомб протестантские дедукции рисуются в очень жалком виде. Каждый рисунок, каждый барельеф, каждая надпись катакомб определённо говорят о живой и полной церковности первохристианства, о непрерывной преемственности православного предания, восходящего непосредственно к Апостолам... Гармония первохристианства должна была умереть в пустынях христианского подвига, и таинственное единство Неба и Земли, возвещенное христианством, чтобы принести вечный и безмерный плод свой в конце мира, должно было трансформироваться в своё другое – в непримиримую борьбу монашества с миром, духа с плотью, неба с землёй».

Период 1913 - 1916 гг. возносит Эрна на вершину славы. Он становится предметом острой ненависти как открытых революцинеров и либералов, так и криптолибералов вроде Бердяева и Ивана Ильина. За эти годы выходит сборник его антигерманских (фактически, антипротестантских) памфлетов "Меч и крест" - против духа Модерна, духа Декарта и Канта, который он увидел в тогдашней Германии). Эрн протягивает руку католикам и армянам, но при этом требует от них ответного проявления любви к России и Православию. Когда он заподозривает, что часть армян ведёт антироссийскую интригу, он прямо указывает на обнаружившуюся опасность. Но главное - это три вышедшие тогда книги Эрна - о Розмини, о Джоберти и о Сковороде. В двух итальянских и одном малороссийском философах его интересует только один всепоглощающий аспект - отстаивание онтологии, Бытия против иллюзорности Модерна. Католики, либералы, украинствующие русофобы снова отвечают животной ненавистью.

1917 год - самый загадочный и тёмный период жизни Эрна. Период его смерти. На поверхности лежит следующее: ещё со времён студенческого подполья он в сырых подвалах "заработал" нефрит и накануне защиты своей докторской диссертации (которая обернулась бы триумфом) по Джоберти в мае 1917 г. он неожиданно заболевает и всего за два дня умирает (29 апреля - по новому стилю 12 мая), не дожив даже до 35 лет. После смерти его друзья - выдающиеся философы - проводят собрание его памяти. Летом 1917 г. в свет выходят последние две работы Эрна: первая глава неоконченного "Верховного постижения Платона" и статья "Проблемы истории". Остановимся пока на второй, поскольку она очень малоизвестна и труднодоступна. Нижеприведённые цитаты вы не найдёте нигде в Интернете.

В ней Эрн раскрывает смысл истории человечества как проявления заранее данной идеи: «Если в духе платоновой философии в понятии истории мы признаем иррациональное за интегральный момент, тогда вся фактическая сторона исторического исследования и исторического процесса становится освященной и в своей безусловной фактичности и в логическом смысле оправдана неким основным и первичным образом».

"Верховное постижение Платона", которое Эрн считал главным делом своей жизни и из которого он успел на смертном одре дописать только введение и первую главу, тесно связано с "Проблемой истории" и является самым важным с традиционалистской точки зрения сочинением Эрна. В нём он описывает солнечную, аполлоническую инициацию на примере диалога "Федр" и доказывает, что в этом диалоге Платон оставил зашифрованное от глаз позитивистов свидетельство своего собственного посвящения.

Но в словах Эрна ясно виден двойной смысл. Не только инициатический опыт Платона описал он, но и свой собственный. "Мыслитель с темпераментом бойца". "Исповедник и витязь начал Логоса, мужеской солнечности". Так называли его современники. Да, его, а не Эволу, как можно было бы подумать. И всё же - будем откровенны - догадка о солярном посвящении Эрна осталась бы догадкой, если бы её не раскрыл для нас о. Павел Флоренский.

Советую всем прочитать его краткие воспоминания об Эрне полностью (http://samlib.ru/j/jasxko_georgij_jurxewich/ern.shtml ), а я приведу только самое важное.

"При этом мне хорошо запомнилось твое утверждение, что основное в этом исследовании -- интуиция Платона -- после многих поисков и изучений далась тебе вдруг летом 1916 г. в Красной Поляне, среди гор, и что эта интуиция определяет весь план и характер твоей книги. Впрочем, не трудно было запомнить это: ведь ты мне несколько раз говорил по приезде из Красной Поляны, а кажется -- и писал оттуда, что лето 1916 г.-- последнее твое лето,-- открыло тебе Платона, ибо ты нашел его первичную интуицию. А открыл, ибо сам пережил нечто подобное. Да и теперь, в это последнее посещение Посада, ты, уже с отравленным организмом и жестокою головною болью, несколь­ко раз повторил мне то же.
Со стороны формальной мысль, развиваемая тобою,-- общая нам обоим мысль, неоднократно обсуждавшаяся нами,-- а именно, что философские воззрения Платона суть диалектическая проработка его биографически-личного мистического опыта. Но если так, рассуждал ты, то и характер всей мысли Платона определяется каким-то исходным опытом, впервые введшим Платона в Царство вечного бытия и в зачатке содержащим всю систему мысли Платона. ... И вот, если был такой первоопыт Платона, такое посвящение его, то естественно было тебе искать в его диалогах и самоличного свидетельства Платона об этом первоопыте, в его точной и подлинной записи. Открыть эту запись значило для тебя найти дверь, вводящую в мысль Платона, в ту дверь, чрез которую Творец системы сам вошел в нее; это значило для тебя оглядеть систему Платона с той единственной точки зрения, в ее истинной перспективе, с какой впервые увидел ее, в ее целом, сам философ. Эту первичную запись платоновского посвящения и, следовательно, первичное изложение платоновской мысли в ее целом ты нашел в "Федре", в том, что ты назвал "солнечным посвящением Платона". По твоему убеждению, именно в той самой конкретной обстановке, которая изображена с протокольной точностию в диалоге "Федр", Платон пережил там же изображенное экстатическое состояние от ослепительных лучей полуденного солнца Аттики, среди раскаленных скал и выжженных полей. В этом экстазе, или "солнечном восхищении" ... Платон воспринял светоносно солнечную природу горнего мира. Так был открыт платонизм. Все, что говорил ты в пути, значительно и важно и для Платона, и для тебя самого, ибо твое исследование о Платоне, несмотря на замкнуто-объективный характер изложения, было явно автобиографично и явно опиралось на лично пережитое. То же, чего ты не договаривал о Платоне, еще более характерно для тебя. Ты не видел ночной стороны платонизма, ты отрицал его дионисийство; и я тогда много спорил с тобою насчет этого, имея в виду Платона. Теперь я не стану спорить, имея уже в виду тебя: увы, жизнь показала, что я был прав. Автобиографическая сторона твоей работы в односторонне-солнечном истолковании Платона болезненно задела меня, и, может быть, по преимуществу педагогически я тогда спорил с тобою, желая отвлечь тебя несколько в сторону. Нельзя жить с сердцем, пронзенным одною только солнечностию; там, где нет творческого мрака пещерных посвящений, Солнце-Аполлон сжигает и губит, переходя в Молоха. И как ты не мог понять, что солнечное восхищение, тобою описанное, уже есть, в своей односторонности, нарушение мистического равновесия, уже есть солнечная смерть. Я помню, что формально ты соглашался со мною, но мои слова не доходили до твоего сознания, а между тем ты знал гибельность солнечного воспарения, знал на опыте и как-то не считался с ним. Ведь ты помнишь тот опыт, который открыл тебе понимание Платона: в июле 1916 года, кажется, 25-го числа, т. е. как раз "на макушке лета", по народному выражению, на Анну-зимоуказницу, ты поднимался из Красной Поляны на вершину Ачишхо. Снежные твердыни, залитые потоками всепобедного солнца, которое в горах, и в особенности на этот раз, сияло как-то исступленно, вызвали в тебе солнечное восхищение, как сам поведал ты. И уже после, когда впечатление ослабло,-- осенью, ты рассказывал об этом созерцании как об "ужасном", "потому что,-- говорил ты,-- невозможно видеть такую красоту и не умереть". И этот круг твоих мыслей, вращаясь в тебе полусознательно, облекся в взволновавший тебя сон, виденный за некоторое время до смерти. Ты видел себя держащим в левой руке свое сердце, которое надо было тебе пронзить чем-то острым, что было у тебя в правой,-- пронзить как-то необычайно осторожно, ибо от успеха этого все зависело. Это острое, думается мне, была стрела Аполлона. И, как бы перекликаясь с твоим солнечным восхищением на Ачишхо, отвечает ему твой сон, виденный ровно 16 лет тому назад в Тифлисе 25-го же июля. Мне смутно вспоминается та тревога, с которой ты мне рассказывал тогда о нем, и его содержание. Но я имею возможность воспроизвести современную запись его, найденную мною в твоем дневнике. Вот она: "25-го июля 1900 г. Сегодня я видел страшный сон"...
[далее идёт изложение сна о смерти]".

Итак, уже 25 июля 1900 года совсем юный Эрн видит сон о своей смерти.
25 июля 1916 года он восходит на вершину Ачишхо и переживает опыт солярной иниации. После чего быстро и фанатично пишет первую главу "Верховного постижения Платона" о том, что сам Платон пережил то же самое. Эрн спешит. Он боится не успеть. В апреле он пишет статью против безобразий революционеров победившего Февраля. Он не сдаётся. Он хочет поехать на Поместный собор 1917 года и доказать правоту исихазма и имяславия. Хочет снова, как в 1905 и 1913 годах, заклеймить оппортунизм имяборческого клерикального Синода и добиться догматического признания учения об Имени Божием. Но не успевает.
29 апреля днём Флоренскому на литургии было видение об Эрне, после чего пришла телеграмма о его смерти. Нет, не нефрит убил Владимира Францевича Эрна, а Аполлон. Точно таким же образом, как он убил Клайва Стейплза Льюиса, о чём я расскажу как-нибудь в другой раз. (Вполне вероятно, что с Эволой также произошло нечто сходное.) Солярная инициация без лунарных предохранений смертельна. Эрн просто сгорел. Сгорел, чтобы из его пепла вновь вспыхнуло пламя Традиции.

В 1991 году выходит сборник работ Эрна - "Борьба за Логос", "Меч и крест", работы о Джоберти и "Верховное постижение Платона". Этот сборник, однако, до сих пор не отсканирован и не выложен в Интернете. Переиздаются статья о собственности и книга про Сковороду. Традиционалист из круга "Волшебной горы" О.В. Марченко защищает докторскую диссертацию по Эрну и публикует ряд материалов. В 2006 году выходит антология "В.Ф. Эрн: pro et contra" с полным списком всех работ Эрна, изданных с 1906 по 2006 гг. Однако ни одного приличного собрания сочинений так издано и не было. Но мы не можем забыть Эрна и потому сегодня - по завету о. Павла - творим ему ВЕЧНУЮ ПАМЯТЬ.