Олег Фомин: СВЯЩЕННАЯ АРТАНИЯ. Главы из романа

Вешаю как есть, клочьями. Написано в основном в 2000 г. Мог бы получиться великий роман, но так и не сложилось. Теперь уже можно об этом забыть. Потому и публикую отрывки в сети. Не включил, во-первых, собственно текст "Священная Артания", который висит на сайте в пдфе; во-вторых, вставную повесть о детстве Фомина, "Там, за Северным, на Звезде", которая публиковалась в последнем номере "Бронзового Века"; в-третьих, тексты оставшиеся от Ивана Ночнина - стихи, эссе, перевод серрановского "Цветка Несуществующего", также опубликованного в последнем номере "БВ" и т.п. Главы были изначально перемешаны. В романе присутствует несколько пластов. Это роман, который пишу я о Фомине, это роман "Трубадур Малахитового храма", который пишет Фомин, а также тексты персонажей, думающих, что они тоже пишут жизнь, в том числе даже, - как это ни смешно прозвучит, - Фомина. Причем необходимо не забывать, что есть еще Фомин - автор романа "Священная Артания", отличающийся от того, кто пишет в настоящий момент эти строки и от меня самого. Хотя кто такой "я сам" - это тоже еще большой вопрос.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 

 

 
 
 
СВЯЩЕННАЯ АРТАНИЯ
 
роман-диссертация
 
Начало здесь Артании Священной,
Роману, писанному вопреки
И моде, и Традиции почтенной.
Когда бы я не чувствовал руки,
Ведущей за собою борзописца,
Меня, отвергшего и то, и сё,
То славы, вящей славы летописца,
Не испросил бы. Но ещё не всё,
Как кажется мне, объяснил я внятно.
Без умысла лукавого скажу:
Моё творенье столь же необъятно,
Сколь необъятен мир, хотя служу
Не миру, но Ему, Ему, Владыке!
Не мне пусть будет слава, но Ему —
И в первом, и втором, и в третьем лике,
Неживонаписуемом уму,
Живоначальной Троице, Причине
Всего и вся. Вот истинный Автóр!
Роднится с небом тварь, роднится в Сыне.
А всё оригинальное — повтор.
Отцы Святые прежде называли
Романы — рóманами, чтобы так
“Роман” — из святцев имя — отличали
От злейшей из людских прелестных врак.
Но мой роман — не рóман, не ловитва
Для легковерных душ и для зевак.
Я помолюсь и сбудется молитва:
Разумный сгинет, процветёт дурак.
Я возвещу вам о стране великой,
О Родине для русских всех сердец.
Кто Рус, тот Царь, тот повенчался с Никой,
Другой ли кто приемлет Твой венец?
Мой труд сродни священному преданью,
Но то ведь повествует о святом!
Святого не коснусь нечистой дланью,
Да будет слово Правды о былом,
Хотя оно священно в самом деле
Ничуть не меньше... Впрочем, хватит слов!
Зачину должно только еле-еле
Предвосхищать поочерёдность снов.
Быть может, самым важным указаньем
Здесь будет указание на то,
Что дружен мой роман с секретным знаньем.
Оно — не то Арго, не то Арто,
Но вере истой не противоречит.
Зато порой противоречит ей
Недохрестьянство злых поводырей,
Лже-церковь веру истинну калечит.
Пусть кается, прельщая, римский бес
В грехах тысячелетних Ватикана.
Но филиокве, унию и лес,
Где был убит наш Царь рукой смутьяна,
И после, умирая, как волна,
Не раз, не два он воскресал для жертвы,
Поп не припомнил, значит, и вина
При нём осталась, покаяньем мертвый,
Он всё же лучше тех никониян,
Что вслед его погибели ступают.
Он — Каин, оттого и окаян,
Они же как Иуды поступают!
Для протестанта тоже мой роман
Покажется сплошной галиматьёю,
А кальвинист заметит здесь обман,
Разбавленный слащавою кутьёю.
Нет, не для них роман мой, но для вас,
Искателей свободная орава.
Не закоснеет в милости мой Спас.
Конец. Конец. Конец и Богу слава.
 
 
 
“Ойкумена - плюс”.
 
РУССКИЙ МЕРТВЕЦ ГУЛЯЕТ ПО ПАРИЖУ
 
            Вчера наша редакция получила сенсационное сообщение от нашего корреспондента Евгения Слободкина, отдыхающего во Франции. Не так давно мы писали о полной странных обстоятельств смерти главврача подмосковной психиатрической лечебницы № 3 Александра Петровича Первагина. Наш корреспондент утверждает, что видел Первагина живым в Париже, что могут подтвердить родственники Первагина, авторитетные учёные, отдыхавшие вместе с Евгением Слободкиным.
 
            Наша жизнь полна тайн и других чудес. Странные, необъяснимые с помощью нормальной логики истории случались почти с каждым из нас. Одних эти истории подталкивали к вере в мистику, в Бога, в инопланетян, других наоборот укрепляли в более традиционном атеизме, раскрывая безграничные возможности человеческой психики.
            Паранормальное может случиться где-угодно: в Москве, в Париже, в Находке, и человеческая психика должна быть готовой к такой встрече. Однако чаще всего следует говорить не о загадках психики, но о растущей не по дням, а по часам в нашей стране преступности.
            Три месяца назад мы писали о происшедшей при странных обстоятельствах смерти главврача психиатрической лечебницы № 3 Александра Первагина. Смерть наступила в результате отравления каким-то ядовитым веществом. Мы не получили тогда никаких комментариев от Лубянки, так что доподлинно неизвестно, была ли смерть Первагина непреднамеренным отравлением, самоубийством или ещё чем-нибудь. Но во всяком случае ясно одно — врач сам употребил вещество, запив его красным вином “Медвежья кровь”, недопитая бутылка которого осталась стоять на столе. Агония Первагина была мучительной, о чём можно судить по беспорядку, царившему в его кабинете, когда туда прибыла следственно-оперативная бригада.
            Мать покойного Мария Ивановна Садовник, сама известный врач, категорически настояла на том, чтобы её сыну не делали вскрытия, хотя её убеждали в необходимости этой процедуры. Вивисекция могла пролить свет на таинственную смерть Александра Петровича. Однако до самых похорон тело оставалось в квартире матери.
            Лабораторная экспертиза так бы и осталась ни с чем, если бы не то обстоятельство, что под ногтями Первагина в первый же день было обнаружено несколько кристалликов оранжево-красного цвета порошка с серо-металлическим отливом. Сколько мы тогда не допытывались у специалистов, но нам так и не удалось получить внятного ответа на вопрос о том, что это было за вещество. Однако совсем недавно в редакцию неожиданно позвонили из лаборатории и сообщили, что хотя им так и не удалось классифицировать вещество, но всё же с известной долей уверенности можно говорить о том, что оно было бы весьма похоже на двухромовокислый калий, если бы не чрезвычайно большой атомный вес. Согласно экспертизе, вещество подобного рода могло быть получено только в результате термоядерной реакции. На наш же вопрос о том, является ли вещество радиоактивным, нам ответили, что это стабильный изотоп.
            Спустя полтора месяца после похорон на могиле Александра Петровича Первагина происходит акт чудовищного вандализма. Могила разрыта, тело исчезло. Об этом писали тогда во многих газетах. Была даже отснята передача на телевидении о жертвах сатанистов. Поиски преступников, как водится, не дали абсолютно никаких результатов.
            Смерть Первагина оставила несколько неразрешимых загадок. Так, например, мы совершенно не знаем, был ли каким-либо образом связан побег из клиники Олега Фомина — пациента Александра Петровича — со смертью последнего. Из неофициальных источников нам удалось установить, что у Фомина была тяжёлая форма амнезии, приключившейся с ним после несчастного случая. Ко всему прочему выяснилось, что побег Фомина из клиники произошёл в тот же самый злосчастный день гибели Александра Петровича.
            Однако эти события имели продолжение, ещё более запутывающее обстоятельства данного дела. Мне предложили горящую путёвку на две недели в Париж. И поскольку я действительно нуждался в отдыхе, а стоимость тура оказалась вполне приемлемой, я стал собирать чемоданы. Моими попутчиками оказались знаменитые учёные — доктора филологических наук Арон Яковлевич Фридман, выдвинутый в этом году на Нобелевскую премию по литературе за роман-диссертацию “Священная Артания”, и Денис Ильич Хренников со своей супругой, кандидатом филологических наук Софой Самойловной Аршлох, являющейся также двоюродной сестрой Фридмана. Разговорившись с почтенными филологами, я, к своему немалому удивлению, узнал, что покойный Первагин был их родственником, а именно — дядей Хренникова по материнской линии. Он был старше Дениса Ильича всего лишь на семь лет, что не мешало племяннику весьма холодно относиться к дяде. Увы! причиной тому — ревность. Близкие родственники никак не могли поделить очаровательную Софочку Аршлох, отличавшуюся выраженной ливантийской фигурой и мелко вьющимся чёрным волосом. Оказывается, несчастного Дениса Ильича, — а у него, между прочим, гипертония! — таскали первые два месяца после смерти его дяди на допросы, подозревая в нём если и не прямого убийцу, то целенаправленно доведшего Александра Петровича до самоубийства ревнивца-интригана.
            В Париже мы остановились в разных отелях, но пообещали друг другу на следующий день встретиться на мосту Карусель. И следующий, и потом ещё несколько дней мы провели вместе. Каково же было наше удивление, когда однажды близ собора Нотр-Дам де Пари нам повстречался... Александр Петрович Первагин собственной персоной! Он внимательно разглядывал изображения химер на одном из порталов и сам, казалось бы, напоминал вышедшую из загробного царства химеру. Такой же всклокоченный, яростно-огненный, с растрёпанной бородой! Но то, что это именно Александр Петрович, я понял лишь несколькими секундами позже, когда услышал крик Дениса Ильича: “Саша!” Он опознал дядю, не смотря на отросшую у того бороду. Первагин боковым зрением успел разглядеть, кто ему кричит и метнулся сначала в одну, потом в другую сторону, чем окончательно себя выдал. Мы обступили его, он смотрел зверовато. Говорил с нами осторожно, но дружелюбно. Однако отвечать на наши вопросы касательно его мнимой кончины отказался. Вместо этого он неожиданно заявил, что знает теперь наверняка, что бессмертие возможно, но не знает каким образом следует его добиваться. Однако для того, чтобы разобраться в этом вопросе, у него, дескать, есть целая вечность. И когда он это говорил, то сильно смеялся, глядя на наши растерянные лица. Чтобы убедиться в том, что перед нами не призрак, а живой человек, Софочка Аршлох первой взяла его за руку. Известно, что борода старит человека. Но поразительно! у всех нас осталось впечатление, что перед нами был не сорокадвухлетний человек, а юноша. У того, прежнего Первагина уже были морщины, начинала пробиваться седина. Этот же выглядел как бы его двойником, но лет на двадцать моложе! Софочка Аршлох нервно отдёрнула руку, видимо, вспомнив про старое. Позже она сказала, что почувствовала характерную моложавость юношеской кожи, несвойственную зрелому возрасту. Помимо этого, когда он рассмеялся, нас поразил ослепительный блеск его зубов.
            Впоследствии я, размышляя об этих переменах, происшедших с Александром Петровичем, не мог найти им иного объяснения, кроме пластической операции. Однако бедный вид Первагина опровергал такое предположение, поскольку пластическая операция требует огромных денежных средств.
            Более того, когда мы стали расспрашивать Александра Петровича, на что он живёт и не помочь ли ему, он снова рассмеялся, достал из кармана небольшой слиток золота, которое, как стало бы ясно любому, было очень высокой пробы, и повертев его в руках, сообщил, что у него пока ещё хватает чем платить за себя. Он даже подарил этот слиток Фридману, а впридачу к нему — перстень из золота с большим оранжево-красным камнем-кристаллом неправильной формы.
            Когда мы вновь принялись расспрашивать, что же явилось причиной этих странных обстоятельств, Первагин перекрестился, чего от него никто не ожидал, так как раньше он был неверующий, и сказал: “Милость Божья”. Мы попытались конкретизировать, но он категорически помотал головой, сославшись лишь на то, что посредством своего пациента Олега Фомина, он кое-что узнал о своей душе.
            Что тут началось! И Денис Ильич, и Арон Яковлевич то краснели, то бледнели. Оказывается, Олег Фомин — их ученик. И весь последний год они постоянно общались с ним, так что он никак не мог лежать в лечебнице, тем более психиатрической, без ведома своих педагогов, да и просто начальства. Ведь Хренников — завкафедрой романо-германской филологии университета, где учился Олег Фомин! Однако больше нам Первагин ничего не рассказал, он отодвинул нас в сторону и вышел из нашего тесного оцепления.
            Как ни странно, но после этого происшествия семья филологов отказалась отвечать на какие бы то ни было мои вопросы, особенно касательно Олега Фомина. Они и вовсе перестали со мной общаться, ссылаясь на какие-то неотложные дела. Что это? Какой-то заговор, мистика или преступление?
            Кстати, а вдруг Первагин действительно совершил преступление, добывая это золото? Вдруг он ограбил банк или какое-нибудь предприятие, где имеется техническое золото? Ведь ещё совсем недавно было раскрыто дело касимовских “алхимиков”, примешивавших к золоту медь, чтобы выносить с завода чистоган с тремя девятками, и ещё не все каналы передачи этого драгметалла раскрыты. Может быть, Первагин был дилером краденого золота, а Олег Фомин его помощником, или наоборот? Всё это для нас, увы, пока остаётся загадкой.
 
Евгений Слободкин,
штатный корреспондент газеты
 
 
 
            Гуляя вдоль пруда, живописно раскинувшегося посреди парка, что принадлежал заштатному N-ску, Олег Фомин сделал удачнейшее приобретение. То приобретение было не просто счастливым или достопамятным: оно повлияло на жизнь нашего героя.
            Верный проявившейся ещё в детстве дурной наклонности искать повсюду нечто валютоликвидное, он в этот раз не поверил собственным глазам. Дело в том, что ещё ни разу прежде ему не приходило ничего стоящего, а тем более такого, но шарил он взглядом по грязным улочкам, не смотря на неудачу, весьма упорно и всегда. Несколько раз ему попадались деньги: как правило небольшие. Тогда он трепетал от восторга.
            Впрочем, не стоит томить читателя. Фомин обнаружил бутылку. Бутылка зелёного стекла плавала под тёмной арочкой моста. Вряд ли бы кто обнаружил её втечении ближайшего времени. Так что упомянутая привычка сыграла с ним добрую шутку. Спустившись к воде, он выудил из мутной самостойной влаги сосуд, оказавшийся запечатленным.
            Недолго думая, взялся сломать сургуч. Ножа не было, и он решил рвануть зубами. Но, ткнув бутылкой себе в лицо, опешил, захлебнувшись какой-то безумной романтикой; печать изображала кусающего себя за хвост дракона, а по кругу была надпись: “Тому, кто одолеет”. Волны неизъяснимых конвульсий содрогнули его тело. Он откупоривал бутылку со страстным ожесточением, будто боялся не поспеть... будто чувствовал, что ещё немного и всё его существо, безраздельно заключённое в тот миг внутри бутылки, задохнётся от нехватки воздуха: того, что плавает снаружи.
            Наконец, печать сорвана. Он ещё в первый момент понял, что внутри бумаги. Но — что в бумагах? Там могло быть что-угодно. Он быстро убедился в том, что достать развернувшиеся листы не представляется возможным. Тогда Фомин, не задумываясь, ахнул бутылкой по булыжнику. Стекло аккуратно рассыпалось, обнажив сорок листов убористо отпечатанной на лазерном принтере рукописи.
            У самой воды рос кусток ивы. Растерянный взгляд Фомина упал на этот куст. Хотя ива и выросла над прудом, но была не плакучей, а самой обыкновенной. Впрочем, если она была обыкновенной, мы не удостоили бы её своим упоминанием. Ива притягивала к себе, как магнит. Её листья излучали какую-то особую свежесть и завораживали своей дивной гармонией так, что зачарованный взор начинал различать в ней некие таинственные письмена, хотя и непонятные для поверхностного осмотра, но прельстительные сокрытой в них упоительной, незнакомой — или, нет! не так: слишком знакомой — негой. Ядовитые стрелки ивы намекали на возможность таящегося в её зарослях змея. Но откуда в городе быть змеям?
            И как только Фомин успел это подумать, из куста — прямо ему в лицо — вылетел сверкающий змей, хищно раскрывший свою зловещую, текущую пасть. Наш герой успел схватить его в последний момент правой рукой. А помогая себе левой, он ненароком сделал так, что голова змея оказалась у его же хвоста. И тогда змей впился в свой хвост и уже не разжимал своих зубов никогда. Но в тот момент, когда змей превратился в сияющее кольцо, его плоть вспыхнула ещё более небывало, а сам он стал неким подобием стрелки компаса, указываюшей на север. Рука тянулась вслед за этой стрелкой и Фомину волей-неволей приходилось за ней поспешать и следовать. Так он вышел из парка и, продвигаясь вперёд по липовой аллее, приблизился к рубежу города, за которым начинался обжитой, но всё-таки лес. Окружающие могли видеть, как он идёт с вытянутой вперёд и вверх рукой, будто бы пробивающий своим кулаком пространство, но их глаза отводила могущественная сила, не дававшая низким узреть змея. Прохожие опускали глаза и смеялись. Но их смех был им в погибель. Господь попустил так, что все, кто созерцали это необыкновенное шествие, в течении года умерли — или же погибли при невыясненных обстоятельствах. Никто не обратил внимания на это совпадение, поскольку невидевшие не имели точных сведений, что позволили бы им обобщить столь разные смерти, а видевшие, едва начав о чём-либо догадываться, тут же подвергались таинственной обструкции, из которых было только два выхода: либо в рай, либо в ад.
            Змей, между тем, вёл Фомина всё дальше в лес, где терялись всякие признаки человеческого обитания. Он не успевал ни о чём думать, поскольку шаг его был подобен ветру, а значит и мысли уносились назад с незнакомым свистом. Это было свободное течение без препон осмысления. Однако — не прошло и часу — вскоре он оказался перед невысокой, подобной чёртову пальцу, скалой. Изнутри большая часть скалы оказалась полой, но узкий проход не позволял в неё протиснуться целиком. Тогда змей неожиданно вырвался из руки Фомина и всем кольцом, будто бы играя в несбыточное серсо, упал на острие скалы, которая тут же стала излучать несказанное сияние. А вход в небольшую пещеру тут же как бы раздался. Но ровно на столько, чтобы глаз не мог определить: так ли это в действительности или ему только хочется видеть подобные чудеса.
            Однако в пещеру Фомин протиснулся легко. Здесь царил полумрак, но обстановка излучала голубовато-зеленоватое свечение. Он присел на выдающуюся из стены плиту, более белую, чем всё прочее. Понимание происходящего стало постепенно возвращаться к нему. Он, бесмысленно шаря руками по гладкой поверхности плиты, к своему удивлению обнаружил тайник. На эту мысль навела его закруглённая кромка, явно искусственного происхождения. Он, немного привстав, попытался приподнять плиту, но она не поддалась. На мгновение страх закрался в его сердце. Он уже начал чувствовать приближение великой тайны и боялся внезапного прекращения своих чудных снов наяву. Поэтому Фомин испуганно вскочил и принялся изо всех сил давить на крышку мраморного гроба. Плита на диво легко пошла, обнажив внутренности каменной скамьи.
 
 
 
Павел Ростоцкий. Сайт “Новель резистанс”. Текст выступления Олега Фомина на презентации 23 № журнала “Бронзовый Век”. <По поводу Священной Артании>
 
            “...Мы также продолжаем публикацию фундаментального труда Эжена Канселье, ученика таинственного адепта Фулканелли, труда, называемого “Алхимия. Разные исследования по герметической Символике и Философской практике” в переводах Климента Александровича Векова (настоящая фамилия Бугров-Ермус), который, к сожалению, уже несколько лет невыездной из окрестностей города Гусь-Хрустальный. Господин Веков совершенно неизвестен академическому миру, но он также практически неизвестен кругам, которые принято именовать эзотерическими. Однако сам мастер утверждает, что некогда водил дружбу с Эженом Канселье. При каких обстоятельствах это совершалось — мастер отвечать отказался. В таких его трудах, как “Boletus virtualis”, “Троя, Псков, Реймс”, “Эффект белого гриба и принцип дополнительности в квантовой физике”, Веков уникальным образом соединяет священную географию, метафизику волшебной материи, герметическую философию и мистику сакрального, Единственного Царского Рода. Сам он отшучивается по этому поводу, что “все три труда — в голове”. Однако его ученику, герметисту-аматору Владимиру Карпцу, удалось ознакомиться с некоторыми из рукописей мастера. Мы не можем с полной достоверностью положиться на своё мнение и утверждать, что открывшаяся нам картина является чистым иносказанием или же буквальной действительностью. Вполне также возможно, что мы упускаем из виду некий важный элемент, присутствующий в трудах мастера. Но всё же попытаемся кратко набросать эскиз с этой картины.
            Вы когда-нибудь видели карту московской кругосветки? Я почему это спрашиваю. Дело в том, что в обычных атласах нельзя увидеть целиком того поразительного кольца, которое образуют Ока, Москва-река и Волга. На западе этого круга располагается Москва, на востоке Нижний Новгород, на юге Касимов, на севере Плёс, а в центре — Гусь-Хрустальный, неподалёку от города Мурома, древнего священного центра Мо-Уру. В далёкие времена здесь была Священная Артания, которой, согласно народному преданию, правили три брата, три царя-волхва: Касым (сиречь страж врат зимнего солнцестояния, города Касимова), Кадм (сиречь кадмий) и Ермус (как мы понимаем, Гермес, страж врат летнего солнцестояния, города Плёса). Чтобы адекватно вникнуть в суть изложенного нужно быть знакомым с работой Рене Генона “Царь мира”, в которой разбираются метафизические аспекты этих загадочных властителей. Есть два Касимова. Один вне круга, за рекой, а второй — внутри. Северо-западнее внутреннего Касимова находится город Гусь-Железный, от которого лежит водный путь по реке Гусь (сиречь наша Матушка Гусыня) к городу Гусь-Хрустальный. По берегам реки встречаются старые печи, в которых, по всей видимости, некогда обжигали не в последнюю очередь кирпич. Сразу за Гусём-Железным река разветвляется на три рукава. Левый вскоре загибается на западе, сразу за Тумой и обрывается. Правый также обрывается неподалёку от Золоткова. И лишь центральный проходит через Гусь-Хрустальный и уносится по сложной речной сети на север, к Волге, в которую впадает между Плёсом и Каменкой. Наличие на карте двух столь загадочных центров, Гуся-Хрустального и Мурома, причём оба находятся вблизи друг от друга, наводит на определённые аналогии. Ирландия! Традиционно было принято делить Ирландию на пять частей. Четыре королевства: Улад на севере, Лейнстер на востоке, Мунстер на юге, Коннахт на западе. И центр — Миде. Но также традиция выделяет другой центр — “второй Мунстер”, выступающий в качестве полюса, противоположного Миде и связываемого с хтоническим миром, поэзией и тайным знанием. Этого центра — “второго Мунстера” — как бы и не существует, он находится “под” Миде. “Второй Мунстер” на территории Ирландии появляется только при развёртке пространства на плоскости. Причём эти два центра — с нетривиальной точки зрения — сливаются в некоем coincedentia oppositorum. Эти два центра, казалось бы, одно и то же, но также и не одно и то же (ср. соотношение между Агартхой и Шамбалой, которое реально является дифференцированностью на глубинном уровне, как бы не хотелось некоторым авторам представить его отношениями тождественности). Здесь вполне допустимо говорить о двух полюсах единой онтологической axis mundi, тяготеющих друг ко другу. За подобного рода аналогии ратовал ещё Генон в “Символах священной науки” и, думается, мы не будем выглядеть тянущими одеяло на себя, если проведём аналогию и здесь. Таким образом, Гусь-Хрустальный и Муром предстают как два полюса единой вертикальной оси, представляющей собой своего рода колодец Св. Патрика. Но реальный центр, седьмая точка, оказывается где-то между ними. Можно решить, что эта точка — уже упомянутое Золотково или же Добрятино, однако, как нам представляется, этот скрытый Центр находится и там, и не там. И доступ в него осуществляется через полюса Гусь-Хрустальный и Муром, а не через Золотково или Добрятино и возможен не столько в силу личной инициативы искателя и даже не в силу вышней воли, сколько благодаря некоему третьему, внеположному принципу. Впрочем, ровно посередине пути между Гусём-Железным и Гусём-Хрустальным, на ещё одной онтологической оси находится Вековка. Псевдоним Климента Александровича Бугрова-Ермуса прозрачно намекает на этот центр, где змеи справляют свои свадьбы. Там же рядом — выгоревшая до тла деревня Ермус, от названия которой происходит настоящая фамилия мастера. Нужно полагать, сгоревшая луна летнего солнцестояния в малом круге, который вписан в большой круг, ограждённый водами трёх великих рек, подобно колёсам из книги Иезикииля. Мне остаётся только добавить, что в 23 № журнала впервые опубликован перевод главы из книги Канселье — “О Сирано Бержераке, герметическом философе”. А представление о глубине исследований господина Векова можно составить уже хотя бы из его комментариев к этому переводу, которые, впрочем, немногочисленны...”
 
            Мне остаётся лишь откомментировать текст приведённого выступления, обнажив своего рода подводную часть айсберга, оставшуюся для большинства присутствовавших на презентации “Бронзового Века” незамеченной.
            Краткая справка: Олег Фомин, 22 года. Живёт в ближайшем Подмосковье, в городе Красногорск. Поэт, художник-график, музыкант. Главный редактор журнала “Бронзовый Век”. Автор нескольких работ по медиевистике, в которых прослеживается приемственность геноновско-элиадевской школы. Участвовал в различных программах КРАНа в рамках проекта “оккультный террор”. Известен политнекорректными высказываниями и крайне неадекватным поведением на митингах наиболее радикальной оппозиции (как левой, так и правой). Так, в прошедшие ноябрьские праздники Фоминым была проведена “оранжевая” акция, в ходе которой он размахивал засунутым в рукав плаща игрушечным тигром и скандировал лозунг: “Оседлай!” Известен как учредитель ТЕМПа (Традиционалистско-Евразийской Монархической Партии), а также движения “Новые Клиники”, которое в первые же полгода своей деятельности самораспустилось в результате раскола на две враждующих группировки — “Новые Правые Клиники” и “Новые Левые Клиники”. Кумиры виртуального движения — Диоген (Киник), д-р Вовси (особенно его “Клинические лекции”) и Фуко (особенно “Рождение клиники”). Главное требование при вступлении в движение — полное незнание всех трёх. Вместо этого участникам движения вручалась брошюра, сочинённая самим Фоминым и озаглавленная “Маятник Фукуямы, или Рождение комедии из духа клиники”, где автор предлагал противопоставить постмодернизму Запада постмодернизм Востока. Сам автор проектов говорит о них как об “инсталляциях”, в силу чего как политическая фигура теряет актуальность. <Из архивов движения “Новое Сопротивление”>
 
 
 
 
Павел Ростоцкий <Новое сообщение на сайте “Новель Резистанс”>
 
            К великому прискорбию должен довести до вашего сведения, что в день презентации “Бронзового Века” мы лишились великолепного перформанса, который должен был там произойти.
            Следует отдать должное, сам Фомин к этой акции отнёсся более чем серьёзно, заявив, что “если Бог не даст ему слова, то он говорить не будет”.
            Что же могло предшествовать этим скупо оброненным в телефонное пространство словам?
            Дело в том, что Фомин на основании нумерологических вычислений пришёл к выводу, что он неслучайно родился 07. 07. 76. Несколько раз в присутствии публики он называл себя “богом”, настаивая при этом, что он “бог” именно с маленькой буквы. В ранней юнгости <хорошая опечатка — О.Ф.>, как утверждает Фомин, у него было видение, в котором ему было возвещено, что он напишет “Третий Завет”. В Плёсе же, куда он ездил летом 1995 года, ему вновь было видение, где ему было открыто, что он будет Третьим (нужно понимать, Третьим из арийской триады <см. “Видение Гюльви” из “Младшей Эдды”>, Фрейром). Фрейра описывают как толстяка в шляпе и просторных одеждах, обладателя меча Хундингсбана. Последнее Фомин компенсировал рожком для обуви, использовавшимся им не по назначению, а именно в качестве магического предмета, утопленного по случаю (по пьянке) в Волге. Следует признать, что облик Фомина в точности соответствует описанию скандинавского Фрейра. Более того, 7 июля (день рождения Фомина) принято считать (по старому стилю) днём Ивана Купалы, с которым себя Фомин также отождествляет, называя себя Стражем Врат Летнего Солнцестояния (или же Владыкой Малого Магистериума). Наша скромность не позволила нам поинтересоваться, почему же это только “Малого”. Впрочем, научные изыскания Фомина <причём здесь наука? — О.Ф.> заставили его вообразить себя пророком будущего века, провозвестником грядущего Русского царства, во главе которого встанут Великий Царь и Великий Первосвященник. Связавшись с известным историком Вадимом Кожиновым и скандальными Фоменко и Носовским, Фомин начал свои разыскания по поводу баснословной Артании. Результатом чего явился трудно классифицируемый текст “Священная Артания и особенно Северная Столица ея Плесо”, по поводу чего им была прочитана лекция в Плёсе, в Доме творчества Союза театральных деятелей, на которой из известных присутствовали драматург Виктор Розов и медиевист-искусстволог, ученик Пелевина (не того) Алексей Громов. Фомин предполагал для своего текста несколько подзаголовков. В том числе “roman en prose”, “roman de la Rus” и, наконец, “роман-диссертация”. Произведение мыслится им как виртуальный всеобщий текст с перспективой дальнейшей публикации в интернете и привлечением гиперссылок как принципиального метода построения романа. На текущей стадии пока трудно предположить, чем будет этот роман в окончательном виде и будет ли у него окончательный вид. Тем не менее, не дожидаясь электронной публикации, Фомин разослал рукописи первоначального ядра романа в различные издательства. В том числе, в языческое издательство “Сатья-веда”, в журнал “Нижегородский купец” и на kitezh.ru (что мы расцениваем едва ли не как предательство, хотя Фомин и уверяет нас, что ему было без разницы, “где является истина”). Что же до уже упомянутой презентации “Бронзового Века”, то на ней, как я понимаю, Фомин собирался нас огорошить неким экстраординарным “пророчеством”, с которого, по его мнению, должен был начаться новый эон или, как он его называет, “Филадельфийский век” или “Век Утешения”. Но, опять-таки, по краткому заявлению Фомина стало ясно, что “духовной санкции” он на сей раз не сподобился, хотя и продолжает с лёгкой руки нашего врага Владимира Карпеца настаивать, что по причине написания вышеназванного текста в августе не произошёл конец света. Сам Фомин, как последовательный эсхатологист, себя за это журит, но считает всё промыслительным, а поэтому руки не заламывает (ни себе, ни другим). Называя себя “правым ситуационистом”, Фомин хочет, чтобы всё было хорошо. И это правильно.
 
 
 
Педагогическому совету
Университета
 
Служебная записка
 
            Считаю своим непременным долгом обратиться к вам, уважаемые коллеги, с несколько необычным заявлением. Таковым делает его сама диссертация на с. н. с. к-та наук Олега Фомина, на которую мне, как оппоненту, было предложено написать отзыв, и которая, должен вам признаться, привела меня в крайнее замешательство. Будучи вынужденным оставаться в научных рамках, принятых в академическом сообществе, всё же поспешу сообщить вам о тех нестандартных обстоятельствах, что вынудили меня на столь странное заявление.
            Прошу вас быть снисходительными, уважаемые коллеги, и войти в моё положение. Если бы не упомянутые обстоятельства, то я никогда не позволил бы себе столь этически некорректных откровений <подчёркнуто мною — О.Ф.>. Принимая же во внимание уже упомянутые мною экстраординарные обстоятельства, ещё раз прошу вас со всей серьёзностью отнестись к моему заявлению. Также прошу вас набраться терпения, поскольку изложение обстоятельств данного дела будет несколько более, чем это принято, пространным.
            Дело в том, что моё знакомство с соискателем н.с. к-та наук Олегом Фоминым началось ещё в те годы, когда он был студентом, а я его педагогом. (Я вынужден начинать издалека, поскольку, в противном случае, обстоятельства этого происшествия <подчёркнуто мною — О.Ф.> грозят быть ещё более тёмными и запутанными). Фомин был прилежным и активным учеником. Даже, пожалуй, чересчур активным, что стоило бы зачислить ему в плюс, если бы не то обстоятельство, что преподавательское расположение использовалось им в не слишком-то благотворных целях. И дело тут не столько в юношеском цинизме, проявлявшемся в фамильярном (как он сам тогда говорил, “фоминьярном”) отношении к преподавателям, сколько во втягивании нас, преподавательского состава в некую неприличную игру <подчёркнуто мною — О.Ф.>, заставлявшую нас при встрече друг с другом краснеть. О сути этой игры, считаю, будет лучше умолчать, поскольку втянуты в неё были <и остаются. Ха-ха! — О.Ф.> всем вам известные лица. Попытаюсь лишь весьма отвлечённо, не привлекая конкретных фактов, обрисовать сложившуюся тогда ситуацию. Будучи изощрённым интеллектуалом <вот уж не ожидал! — О.Ф.>, Олег Фомин проявлял не вполне здоровый интерес к тем областям знания, что дискредитировали себя в XX веке, оформившись в виде лево- и праворадикальных политических идеологий. Ни для кого на факультете также не были секретом извращённо-сексуальные влечения Фомина, имевшие, по его словам, не то гностические, не то просто оккультные корни. Я же предполагаю обратную связь, то есть настаиваю на психической паталогии соискателя. Искусно причём скрываемой. Несмотря на подчас явно клиническое поведение Фомина, мы были вынуждены терпеть его присутствие в университете в силу его действительно незаурядных способностей. Но, к своему стыду, должен сознаться, что не только последняя причина заставляла нас выносить его безрассудные выходки, но также и то, что было упомянуто немного ранее. Фомин, втеревшись в доверие к некоторым лицам из преподавательского состава, вскоре принялся за то, для чего я не нахожу другого слова, кроме как шантаж <подчёркнуто мною — О.Ф.>. Не знаю, к его ли это чести или к вящему стыду, однако его действия имели характер скорее интеллектуального, нежели материального вымогательства. Сам он называл свои выходки “оккультным террором”. Правильнее же было бы назвать это рядом крайне неприличных мистификаций, ставивших под угрозу не только нашу репутацию и нашу педагогическую деятельность, но и посягавших на наше авторское право. Фомин неоднократно использовал в своих работах наши идеи, придавая им привкус <что за неуместности! — О.Ф.> некой анонимности, и хотя он (что отчасти делает ему честь) постоянно и ссылался на так называемый “воздух культуры”, но плодами своих работ пользовался единолично <ну, конечно же! с вами не поделился — О.Ф.>. Ещё раз уверяю вас, уважаемые коллеги, что не имею никакой возможности более подробно раскрывать обстоятельства этого чрезвычайно запутанного дела, поскольку боюсь запятнать репутацию своих коллег и свою собственную.
            В своей противоестественной игре Фомин зашёл столь далеко, что утверждал, что “реальность нелинеарна” и что “если выполнить ряд неатрибутируемых для стороннего наблюдателя действий в определённой последовательности, то можно достигнуть мистической реализации и обрести тело света” <хорошая память, должен признаться! — О.Ф.>.
            Изложив данные обстоятельства, вынужден перейти непосредственно к работе Олега Фомина, которая, несмотря на всё вышесказанное, представляется мне не только скандальной, но и по-своему уникальной. На мой взгляд, эта работа могла бы являться своего рода ступенью к будущей монографии и, соответственно, докторской диссертации <спасибо, спасибо... — О.Ф.>, если бы не то обстоятельство, что её автор тенденциозен и спекулятивен в самом дурном смысле. Мало того, что он обращается, как к авторитетам, к весьма сомнительным авторам (надеюсь, нет нужды указывать, о ком именно идёт речь), он ещё и пытается выдать “личный мистический опыт” за объективный факт. Должен со всей прямотой заявить, уважаемые коллеги: то, что перед нами — редкостный пример герменевтического мракобесия. А точнее сказать, — шизофрении, толкающей автора на то, чтобы искать общий источник для вещей, такового источника неимеющих. Отдавая дань всесторонней эрудиции Фомина, а также структурной целостности его работы, укажу лишь на то, что здесь содержится зародыш того растения, что нужно безжалостно вырывать с корнем, если мы не хотим, чтобы наука вновь стала подпиткой тем кошмарным явлениям <экий пошляк! — О.Ф.>, что мы имели возможность видеть в XX веке, если мы не хотим новой маровщины, лысенковщины, новой виртовщины <я бы даже сказал, “виртуальности” — О.Ф.>, анненербщины и прочей тарабарщины, которые затормозят и отбросят нашу науку во мрак средневекового невежества <вот разошёлся-то... — О.Ф.>! Однако, принимая во внимание то, что работа Фомина крайне стройна и логична <ну вот, начал за упокой... — О.Ф.> (ошибка заключена в аксиоматике), даёт множество “побочных эффектов”, создающих значительный вклад в отечественную филологию, и не видя возможности реально противодействовать соискателю (поскольку в этом случае обсуждение превратилось бы в выяснение вопросов веры, что было бы в крайней степени недопустимым и неадекватным, а также по причине вышеизложенных обстоятельств), прошу передать оппонентство кому-нибудь другому, разумеется, по предварительной договорённости с соискателем.
 
Арон Яковлевич Фридман,
доктор филологических наук
 
 
 
Уважаемый господин проректор!
 
            Настоятельно прошу вас принять меры в связи со сложившейся в университете чрезвычайной обстановкой. Да-да! Я не хочу вас пугать, но если не пресечь тот беспредел, что творится на факультете, то завтра мы будем иметь полнейший содом во всём ВУЗе. На факультете творится чёрт знает что. Длинноволосые студенты приходят на лекции с перекошенными лицами и отрешёнными глазами, залитыми не то водкой, не то ещё бог знает какой гадостью. В туалете валяются шприцы. Повсюду на стенах — “джа-автографы”. Один раз я собственноручно застукал на глухом пролёте 4-го этажа студента, сношавшего студентку per rectum. Начали уже в открытую пить на лекциях. Создаётся ощущение, что это просто какой-то заговор! Наш преподаватель, доктор филологических наук Арон Яковлевич Фридман, уже вторую неделю отсиживается на больничном. Я всё прекрасно понимаю. Мы не звери ведь какие-нибудь, не губители же всякого рода юных Боратынских?! Но когда эти Боратынские окончательно распоясываются, я не вижу никаких иных средств осадить их, кроме как ужесточить дисциплину в нашем учебном заведении. Вы представляете, до какой степени хамства нужно было дойти, чтобы написать в туалете: “На каждого поэта найдётся свой Фридман”? Более того, рядом с этой, может быть, отчасти безобидной фразой нарисован магендовид с маленькой свастикой внутри! Это же откровенная, ничем не прикрытая пропаганда разжигания межнациональной розни! Ну ладно, это бы ещё всё ничего. Может быть, это ещё мы как-нибудь бы пережили. Но складывается ощущение, что этим дело не ограничится. Вчера в канцелярии кафедры был учинён настоящий погром. Пропало несколько отзывов на работы дипломников. Виновные не обнаружены. Если так будет продолжаться и дальше, я буду вынужден обратиться к самому ректору. Так что прошу вас заблаговременно принять меры, чтобы не только распутать это дело с погромом канцелярии, но и пресечь подобные бесчинства также и на будущее.
 
Д.И. Хренников,
зав. кафедрой романо-германской филологии
 
 
 
            Дорогой Олег! Надеюсь, вы отдаёте себе отчёт в том, что после происшедшего между нами в присутствии посторонних лиц из комиссии разговора я не могу быть вашим оппонентом? Ваши намёки на известные нам обоим обстоятельства вынудили пойти меня на столь крайнюю меру. Разумеется, я не стал извещать начальство о причине моего отказа <каков стервец! — О.Ф.>. В силу сложившихся между нами отношений я также прошу вас сохранять двухсторонний мараторий. В противном случае мне придётся пойти на крайние меры. Думаю, вы понимаете какие. Я имею в виду вашего друга Ивана Ночнина <ха-ха! да я и так всё расскажу, дайте только время — О.Ф.>. Думается, и насчёт двух паспортов было бы в крайнем случае нелишним замолвить кое-где словечко <идиот! какой же идиот! Какой Ночнин? Какие паспорта? Он и вправду думает... — О.Ф.>? Я рассчитываю на вашу порядочность, хотя, откровенно говоря, не сильно верю, что мои увещания не останутся втуне. И всё же, заклинаю вас оставить меня в покое. Не звонить мне больше по ночам! Не развлекать меня своим сомнительным шарлатанством <ого как! оказывается, шарлатанство может быть и не-сомнительным; любопытный плеоназм — О.Ф.>! Что же касается защиты, то здесь я не могу вам, как вы, надеюсь, понимаете, обеспечить поддержку, но, однако же, обещаю никак вам не противодействовать. Что уже, возможно, покажется вам немалой уступкой с моей стороны. Что же до кандидатуры оппонента, то рекоммендую вам обратиться к Стерлигову, который, как вы прекрасно знаете, не чужд сомнительных с моей точки зрения изысканий в духе “народной этимологии”. Во всяком случае, мне известно, что первые две статьи Ивана Ночнина произвели на него впечатление. Особенно первая, которая выглядит несколько фундаментальнее, да и что там греха таить, написана более по-журналистски бойко. На этой торжественной ноте и предпочитаю откланяться. Хочется верить, вы меня таки оставите в покое.
 
Арон Фридман
 
 
 
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
 
Отсчёт утопленников
 
Как Иван Ночнин схватил бога за бороду, за что тот ему сломал пальцы рожком для обуви. — Национал-большевизм снежинок. — Как Иван Ночнин узнал, что он чужой сон. — Переулок Сюрреалистов. — Как Иван Ночнин утопил меня и чуть сам не утонул под мостом. — Как адские атомы устроили сквош в моей голове.
 
            Резкий хохот зазвенел об лысые облупившиеся потолки квартиры:
            — Я — персонаж! А-ха-ха-ха! Подумать только — я? и персонаж! У-ха-ха!
            Проснулся Иван Ночнин. Это он хохотал. Приснилось ему и теперь сидит в постели, откинув одеяло, в каком-то злобном озарении и смотрит за окно. А там, между прочим, вспыхивают огненные точки. Салют в своём роде. Этот уже давно мучил его по утрам. Днём, бывало, посмотрит в ясное небо — серебрится, крошки-шарики летят, суетятся в броуновском движении. Паучукча говорила — сильфы. Но Иван предпочитал на давление списывать. Мол, в глазах что ли рябит. А тут — фейерверит, что и нельзя сомневаться: если и не сильфы, так это ж саламандры! Но — ненавидел. Всё организм проклятый! Ух! Ещё четыре года назад — не было ведь?
            Вскочил с кровати, быстро крутанувшись на левой пятке. Шарики разлетелись, как кегли в кегельбане. “Если опять салют — хрена мне эти разоблачения?” — ещё разозлился он. — “Нет, это не глюки. Ага-га! Теперь-то мне всё понятно!” — Так закричал Иван Ночнин, ринувшись в прихожую накинуть плащ. Уже застёгиваясь, вспомнил, что помимо плаща на нём — одни трусы. Метнулся в комнату по вспучившемуся под толстой лупой тугого воздуха коридору. В его глазах сверкала бунтарская поэзия. Хохоча налаживал он штаны. Бормоча влетел он в тунику.
            Одежда не сопротивлялась, что подтверждало верность действий.
            Натянув на уши велюровую шляпу, Иван хлопнул дверью и бросился по лестнице. О том, что лифт — ему и в голову не пришло. Как бы тебе, Иванушка, раньше времени не израсходоваться! Но он уже — по улице, поглядывая на прыгающее небо и крестясь на ходу.
 
            Вот он уже и в дверь мою ломится.
            — Здравствуй, Иван!
            — Болей, ублюдок! — поприветствовал меня Иван.
            — Это что ещё за весть такая — “ублюдок”? — вкрадчиво поинтересовался я. Магнетический блеск дал понять — не фигура фамильярной вежливости.
            — А вот такая... как у тебя в романе, который ты мне не показываешь, — загадочно улыбнулся. Не понравилась мне такая улыбка.
            — Ну, всему своё время, Иван... Всему своё... — надо признаться, я стал догадываться что имеет в виду мой друг Ночнин.
            — Какое-такое время? Ты, помнится, говорил, что времени никакого нету... — нетерпеливо взвизгнул Иван, но тут же устыдившись, хмуро засопел.
            — Так ты...
            — Да, я!.. демиург проклятый!
            Теперь визжать мне. Ночнин ворвался в мою бороду цепкими пальцами и, больно ударив головой о шкаф, швырнул меня на трюмо. Бороду не выпускал.
            — Ваня, Ваня! Отпусти!
            — Ах, теперь я Ваня? Проклятый, проклятый! — не прекращал он. По низким утробным нотам я догадался, что не без истерики, однако потянулся до комоду, где лежал рожок для обуви. Иван заметил слишком поздно. Я несколько раз ударил его сим жезлом по скрюченным пальцам.
            — А-а-а! Ты мне пальцы сломал! — заголосил.
            — Прекратить истерику! — топнул я ногой.
            Изрядный клок бороды жалобно валялся на трюмо.
            Иван как-то сник. Но кажется — до времени. Только и ждёт, чтобы повторить. Я тихохонько ударил его пятернёю в анфас — заткнись, мол, — и, мотнув головой, пригласил войти.
 
            — Садись, Иван. И не пошли. — Присел. Выжидающе смотрит. — Знаешь, Иванушка, я ведь сам не знаю, так ли это?
            — Что это? — спокойно поинтересовался Иван. Может, и вправду затих?
            — Понимаешь, мне кажется, что это не ты один, что мы оба, должно быть, допускаем известную логическую ошибку, оперируя над реальностью. Дело в том, что роман мой — да, он действительно такой, странный. В общем-то он о тех, кто пишет романы о тех, кто пишет романы... Ну, одним словом, это как в “Повести о повести...”, записанной Карпцом. Только ведь пойми! Это же ро-ман! рОман. И с какой это стати рОман вдруг становится реальностью? Сам посуди! Да и потом, если я пишу такой роман, то с этой точки зрения получается, что я и про себя пишу, то есть сам своим творцом являюсь? А? Как тебе это? И ведь неизвестно тогда, может, и про меня кто свой роман пишет?
            — Это дурная рефлексия, — сказал Ночнин, как отрезал.
            — Нет, Иванушка, это не рефлексия и не дурная бесконечность. Это повтор. Ты же сам писал об этом в своём эссе о “Национал-большевизме снежинок”? Ведь хочется того нам или нет, но вся история бытия это история противоборства двух принципов — повтора и метафоры. А повтор, как ты сам писал, ведёт к Небытию. То есть к тому, что является Причиной Бытия...
            — Это я писал. Ты лучше скажи, что ты там в своём романе?
            — Ну, Иван, я ведь говорю: не знаю, так ли всё это или... — замялся я.
            — Или — что? — продолжал настаивать Ночнин.
            — Ну, вот это всё... То, что я тебя сотворил... в смысле — написал. И я, получается, как бы твой бог, демиург... — Иван богоборчески хмыкнул. — Нет, Иван, не смейся! Я тебя чаще видел плачущим. Не смейся. Это тебе не идёт.
            — Почему ты за меня решаешь, что мне идёт, а что не идёт?! — вспыхнул Ночнин. — Это я из-за тебя, сволочь, плакал! Из-за тебя подушку по ночам грыз!
            — Вот в том-то и дело, — равнодушно ответил я. Иван аж опешил от такой моей наглости. — В том-то и дело, что из-за меня. Вот смотри. Если всё, что написано в романе — правда и границы между ним и реальностью не существует, или, ну, существует, так не такая, как кажется. Что тогда получается? На что это похоже? Ну! ну!
            — Н-на сон, ты хочешь сказать? — заикаясь выдавил Иван.
            — Именно, именно на сон, Иванушка. Ну, а если этот роман пишу я и если я знаю, что всё это мой сон — тогда-то, тогда-то что получается?! — заскрежетал я от внезапного бешенства зубами.
            — Получается, значит, получается, что всё, о чём ты пишешь, и даже всё то, что в реальности... ну, в смысле, во сне твоём — и есть твой сон?
            — Правильно, Иванушка, правильно. И вообще, если к этому вопросу подходить сугубо, то получается, что мир — это тоже я! — торжественно-вымучено довершил я, полный отвращения к своему величию.
            — Это с какого же переляку? — дерзко растоптал мой схоластический триумф Иван.
            — Ну ты даёшь! Это же очевидно. Ведь всё, что я вижу вокруг себя — это я и есть. Вся окружающая блядь, как говорили Отцы Церкви.
            — Вот ты блядь и есть, — поддакнул Ночнин.
            — Да, Иванушка, я блядь и есть, потому как нельзя ничего воспринимать из того, что снаружи, помимо того, что уже внутри. Так что ты — это тоже я. Тат твам аси, как говорят у нас в Индии Духа.
            — И я, стало быть, твой сон?
            — Правильно! Но не вполне. Сон — это особая статья. Са-тья. Сатья-Баба Бабариха, знаменитая вишнуитская подвижница... — я задумался на мгновение. Что-то уж больно задвоилось! — Да, сон — это, пожалуй, как бы другой этаж. Наверное, и не сон ты у меня. А вот часть меня — это точно.
            Последнего было sat, чтобы расшевелить ивановский self:
            — Но я ведь осознаю себя как себя! Я ведь могу сказать, что ты мой сон!
            — Не можешь.
            — Это почему?
            — Да потому что кто проверит? В конце концов, я настолько сложен, что могу позволить своим персонажам внутри меня плюрализм. Пусть себе даже каждая часть выдаёт себя за целое. Мне-то что?
            — Но ведь я — это я! — наивно раздразнился Ночнин. Я расхохотался:
            — Хорош аргумент! Ничего не скажешь... Но, ты понимаешь, Иванушка, если все мои ближние — это я и есть, то как же мне их не любить? Тебя ведь это...
            — Чего? — подозрительно посмотрел на меня Иван. — Я уж где-то это слышал. Чуть ли не Искушевич говорил о том, что “возлюби ближнего своего как самого себя” предполагает наличие любви к самому себе.
            — Ну вот видишь, и Искушевич подтверждает верность моих предположений... — я потянулся похлопать Ивана по плечу. Он отстранился, буркнув:
            — Я не сказал, что именно Искушевич. Я сказал — “может быть”...
            — Ну, “может быть” ты не сказал. Да это и несложно проверить. Это ведь я пишу роман? Ну-тко, как там было... — потянулся я к воображаемой рукописи-хрюкописи. — Ну, вот. “Чуть ли не Искушевич говорил о том, что “возлюби ближнего своего как самого себя” предполагает наличие любви к себе самому”. Правильно? — Иван посмотрел ошарашенно. — Так я что говорю? Если ближние — это я и есть, как же мне их не любить? И даже наказать их порой можно. Это ведь я и есть? В плане дисциплинарного взыскания. Строгость, Иванушка, к себе нужна...
            — Так ты и до смертоубийства договоришься, — заёрзал Иван.
            — Ну, убийства-не-убийства... а в конце концов, чем плохо убийство? Это ведь всё равно я? Как же я себя могу убить? Я ведь люблю себя. А когда любишь, то всегда что-то немного от убийцы в тебе есть. А я ведь люблю тебя, Иванушка! И зря, ой зря ты меня бить стал! — принялся я балагурить. — Не иначе как от великой любви. ...Да, вот, кстати, пока не забыл. Помнишь, я тебе рассказывал о своём знакомстве с Гудвиным?
            — В смысле, с лидером КРАНа? — уточнил Иван.
            — С ним, обормотом. Так вот, сидели мы в Миусском скверике, джин-пиво пили. Ну, он и спрашивает: “А с чего это вы думаете, что существуете?” Я ему: “А я и не думаю, что существую”. Он тогда характерно носом так повёл, — я показал как, и Ночнин натянуто улыбнулся, — повёл носом и говорит: “А кто же это тогда передо мною в шляпе сидит, пьёт?” А я ему в ответ: “Субстанциальный деятель”. Вот так вот. И больше никаких вопросов, — весело рассмеялся я. Иван примирительно предложил:
            — Надо было сказать: “манифестация”.
            — Ну, это банально. Так он хоть будет думать, что я Флоренского читал. А “манифестация” — это все и без Флоренского знают, — солидно пояснил я. — Вот Грайворонский, кстати, говорил о четырёх экзистенциальных позициях: “Нету человека, есть обстоятельства” (это то, что мне Гудвин хотел втулить); “Есть человек, есть обстоятельства” (по этому принципу большинство живёт); “Есть человек, нету обстоятельств” (ну, это, как ты, понимаешь, весьма в наших кругах распространённое мнение, достаточно продвинутый, надо отдать должное, уровень); и, наконец: “Нет человека, нет обстоятельств” (вот с этой позиции я как раз Гудвину и ответил). Я уж не знаю — понял ли он. Но впечатлению, должно быть, я этим на него нагнал. Последнюю позицию, по-моему, сам Грайворонский разделяет. Это же всё косой зайкчен! Он когда говорит про это, так у него башню напрочь срывает, только и может что часами говорить: “О Дао, о Дао, о Дао, о Дао, о Дао, о да-а...” И мычит ещё. Ну, ты сам знаешь...
            Иван ухмыльнулся. Я вновь попытался похлопать его по плечу. На этот раз не стал ерепениться. От души пофоминьярничав, я внезапно предложил:
            — А пошли погуляем?
            — Куда же мы погуляем? — полуравнодушно спросил Ночнин.
            — В карп.
            — В парк? Ты говоришь это, будто у тебя есть какие-то планы на этот счёт.
            — Никаких планов, Иван. Кроме того как выгулять тебя.
            — Отчего ж не выгулять, — вздохнул Иван и тут же презрительно процедил сквозь зубы: — Ежели персонаж...
            — Не бери в голову. Пошли.
 
            Вечер стоял на дворе огромный. До неба выпуклый. Избяная печь. Редко набегал тихий ветер на исполинские берёзы, потрошил одёжку, обнажал белую подкладку. Скоро берёзам в немилость впасть. Рано желтеют. Правда, и держатся дольше. Но ещё не осень.
            Бесконечно лето. Вообще никогда не кончается. Как эти реки в облаках, островах облаков. Уже насыщенные, предвечерние. И кирпичные многоэтажки с этим светом и с этим цветом. Об этом же и стволы высоко вознесённых сосен. Там, на горе, на горах.
            Перешли шоссе и — в переулок Сюрреалистов. Так, помнится, Глебушка Всеславцев обозвал. А и вправду, тот ещё переулок. Дорожка — анаконда. Дачи здесь. И слева и справа — сплошняком забор. Седые доски с топорными зубцами. Не то от ветхости — да уж ветхость? — лет пятнадцать, шутка сказать, всего; не то краски жалко. Словом, покосился забор. Где-то в участки висит, где-то наоборот — в переулок грозится. Лет восемь назад мы сюда с Глебушкой любили хаживать. С гитарой ленинградской. И песни, между прочим, вполне сюрреалистические пели. Ну хотя бы: “Я родился в один день с Сальвадором Дали...” Славные были денёчки, бесшабашные. И никто никому ничего не был должен. Мы ещё стихи свои, стало быть, на этом заборе развешивали. Кнопками присобачим и ходим, довольные. Деньги — тоже “выставля­лись”. Но эту экспозицию чаще подновлять приходилось. Да, в те времена переулок Сюрреалистов не был ещё столь вопиющим. Скоро, глядишь, и вовсе забор свалится. А того хуже — починят его.
 
            Вышли к мостику, что через пруд и подивились тишине. Казалось бы, центр города... Но никого. И только сентиментально доносятся голоса детишек из дальних двориков. Не сговариваясь, перелезли через витиеватые перила и расселись на нешироком каменном уступе, свесив ноги поближе к воде.
            — Видишь кувшинки? — спросил Иван после тишины.
            — Да.
            — Знаешь, о чём подумалось, когда я поглядел на эти кувшинки?
            — О чём же?
            — Не знаю, как лучше сказать, но кувшинки, на мой взгляд, это своего рода круговорот. Только в растительном царстве.
            Оставалось только подивиться наивным, но красивым словам.
            — Ну да, Иван, кувшинки — они ведь круглые.
            — Да не в том дело, — поморщился Иван, — тут другое. Не знаю, но вспомнилось, глядя на кувшинки, как тонул я недавно.
            — Тонул? И ничего не сказал об этом? — удивился я.
            — Да, я тонул. Но ты этого не видел, — усмехнулся Иван.
            — Почему же я должен был это видеть? — ещё больше изумился я.
            — А если бы я утонул тогда, так и не было бы тебя никакого. — Я хотел ему возразить, но он сделал знак, чтобы не перебивал. — Это было после дня рождения Искушевича. Ты тогда сразу с его дачи на электричку пошёл, а мы с Равелем поплавать решили. Там речка — не то Таитянка, не то Векша называется. В общем, не важно. Рядом с мостом. Там воды бурные, всё в барашках... Ну, Равель что-то не захотел, а я... поплавал. А хотел выбираться — чувствую, кружит меня водоворот. И чем больше бьюсь, тем сильнее в воронку засасывает.
            — Так нырять нужно на самое дно и грести что есть силы! — вмешался я.
            — Кто ж об этом думает? — вновь усмехнулся Иван. — И стала меня река забирать. Это проклятие было. Как буквально сбывающееся надо мной проклятие. И я понял тогда, весь ужас мой понял, что круговорот — вся моя жизнь. Всё проклятое вечное возвращение. Постоянный повтор. Я кричу: “Тону!”, захлёбываюсь уже. А на берегу смеются. Думают, игру такую затеял. Потом Равель заметался по берегу, почуял, что не шутка. “Ночнин! — кричит, — сука! ты не имеешь права утонуть!” А я уже вниз уходить стал. Гребу — не знаю куда. И как-то водоворот меня выпустил, выбрался я тогда на берег. И проклял я всю жизнь, весь этот круг, всю каторгу. Этого ты не написал в своём романе?
            — Нет! — испуганно вскрикнул я, почуяв неладное.
            — Так напиши! — холодно отрезал Ночнин и обеими руками столкнул меня в воду.
            Ужас! что случилось! Весь мир пролетел надо мной! Я так ухнул, что тут же камнем на дно. И что случилось со мною?
 
            Я и не знал, что здесь глубоко. От внезапности происшедшего — кричать. Но кричать уже под водой.
 
            Городские пруды! Сколько хлама сбрасывает в вас несносный обыватель! Напрасно я колотился об водную толщу. Дно крепко держало меня в своих железных клешнях. Я и не пытался освободить свою ногу из всей этой железной рутины, только в восторге заветного кошмара пожирал воду. Эти восторги и агонии взлетали всё выше, к финальной точке, пока в бешеном экстазе не потерял я сознание.
 
            Я не застал взрыва воды. Мои глаза не увидели тела, упавшего рядом. Не знал я, кто спас меня и спас ли кто. По временам видел я кружащийся и падающий белый потолок моей комнаты. О том, что это моя комната я мог только догадываться. Был сильный жар. То набухала передо мной гигантская волна, выше любого цунами, то сжималась до отвратительной мельчизны, заставлявшей стонать. Пульсировало.
            В горячке охватило меня видение. Так бывает, когда долго над чем-то думаешь. Наступает ночь и не можешь ни спать, ни бодрствовать. Вся система мыслей начинает тебя пережёвывать, всё перемалывается до точнейших деталей, людоедски смакуется. В другое время и порадовался бы. Сел бы да записал. Тут не до писанины. Тут тошнит меня! Никуда от этого врага, врагов... И в этот раз мною обалдела моя сумасшедшая диссертация. Со страшной парадоксальностью соединялись прежде несоединимые элементы. Новый каркас структуры. Схемы. Копошение этих адских атомов! Этот чудовищный сквош бомбордировал изнутри мой череп, вызывая моментальную “реакцию”. Эта диссертация уже была написана! Почему не оставить меня в покое? Но хотела быть переписаной. И я бесконечное число раз переписывал, сидя в инфернальном архиве своего мятежного сознания.
 
 
 
ISRAEL
 
О том, как Ерма утащила у кагана кусок земли. — Каннибализм и эволюция. — Как хазарам пришлось обрезание делать. — Кони задом-наперёд. — Как сварить уху из озера. — Как арсы наслали на Павича видение. — Носовский это Фоменко. — Как Павич был съеден.
 
            Когда Земля ещё не нуждалась в ревизии, каган Нур правил тою страной, что зовётся теперь Скифией. Сказывают о нём, что он даровал одной страннице в награду за её знаменательные речи столько земли на севере своих владений, сколько утащат четыре быка за день и за ночь. А была эта женщина из рода арсов. Имя ей было Ерма. Она взяла четырёх быков с севера из Страны Великанов, которую ещё называют Муромией, — это были её сыновья от одного великана — и принялась пахать на них. И плуг так сильно и глубоко врезался в землю, что земля эта вся вздыбилась и потекли реки с востока на запад и с запада на восток, образовав весьма большой остров длиною и шириною в три дня пути. И поволокли быки эту землю на остров и ещё дальше, и остановились только тогда, когда достигли северной оконечности острова. Там Ерма сбросила ту землю и так появились две больших горы, одна на севере и другая на юге. Поскольку остров был собственным владением Ермы, то землю она брала на окраине острова, там, где её земли граничили с землями кагана, выкопав таким образом глубокий ров, окруживший её владения со всех четырёх сторон света. И так появились реки, которые называются теперь Арташ и Ра. И куски земли, из которых были насыпаны эти горы можно с лёгкостью приставить к берегам этих рек, так что не останется и зазора, чтобы проскользнуть сомнительной мысли. Так говорит об этом Старый Колпак:
 
                                               Дочь владыки, — Нур был
                                               на быках тащила,
                                               чтоб — не рад, сердился
                                               две горы насыпать, —
                                               окликал вдогонку
                                               земли у кагана.
                                               Вот такой кунштюк мы
                                               лихо сочинили.[1]
 
            Каган Нур был муж мудрый и сведущий в разных чарах. Диву давался он, сколь могущественны арсы, что всё в мире им покоряется. И задумался он, своей ли силой они это делают или с помощью божественных сил, которым поклоняются. Тогда пустился он в путь к Арсгарду, и поехал тайно, чтобы остаться неузнанным, назвавшись собственным послом по имени Павич, взяв с собою весьма хитрого араба, изрядно сведущего в ведовстве, по кличке Масуди.
            Масуди, уже прежде бывавший у арсов, накрутил свой ус восемь раз на большой палец и, зевнув так, что между “а” и “о” мог бы поместиться весь тетраграмматон без остатка, предупредил кагана:
            — Едят-с...
            — То есть как “едят-с”? — изумился каган.
            — А вот так и едят-с. Читайте, милейший, Фрэзера. Его “Каннибализм и эволюцию”[2], — порекоммендовал Масуди, и они пустились в путь.
            Надо отдать должное, Масуди сам толком не знал, куда ехать. Дело в том, что земля арсов располагалась на севере, и это было доподлинно известно всем. Но сам каган, однажды переодевшись Павичем, утверждал, что арсы — всего лишь “другие, ненастоящие хазары”. А поэтому было совершенно непонятно, где искать этих ненастоящих хазар, когда и настоящих-то, даже крутясь с воплем на левой пятке и глядя на правую ладонь, не сыскать по всей Великой Соли.
            Однако от пришлых людей каган узнал, что уйти из земли арсов можно только “ногами вперёд”, и трудно сказать, что здесь имелось в виду: точное указание или некая туманная аллегория. Во всяком случае каган решил не тратить понапрасну сыпавшейся из его левого кармана в правый карман соли, которая указывала какой частью рта кагану следовало начинать говорить на сей раз — левой или правой — и понял всё буквально. Он сделал вывод, что попасть в земли арсов можно только “ногами назад”. Воспользовавшись советом, каган приказал спилить у коней копыта, поднять коней на специальных платформах и переставить их задом-наперёд, а чтобы копыта на ходу не сваливались, привязать их пуповинами, взятыми у недавно родившихся в его владениях детей. Однако, поскольку пуповины на ходу могли стереться, срочно устроил для отводу глаз так называемую “хазарскую полемику”, в ходе которой поспешно принял иудаизм, приказал всем добровольно обрезаться, растянул полученную кожу на растущих камнях[3] и самолично надел её коням на ноги, назвав гетрами[4].
            Сам каган не обрезался. Отсюда и досужие домыслы по поводу вероисповедания хазар.
            Когда всё было готово, каган и Масуди сами сели на коней задом-наперёд и поехали на север. Один конь был белый (у кагана), другой вороной (у Масуди). Белого коня звали День, а вороного — Ночь. Почему так звали коней, знал только Масуди. Но он молчал. Чтобы арсы не пронюхали, что каган собрался к ним, каган проделал в левом кармане дырочку и соль сыпалась на дорогу. Поскольку соль была самой сутью кагана, то карман у него не пустел, а только сам каган всё хирел и старел, потому что соль отмеряла его время жизни. К концу пути он стал совсем стареньким[5] и арсы точно никогда бы не догадались, что перед ними каган. Но арсы обо всём догадались, потому что из кармана Масуди ничего не сыпалось, а отпустили они Масуди в прошлый раз под страшной клятвой, что тот привезёт к ним кагана. И вот, поскольку Масуди ехал к ним, а следы своего коня ему было замести нечем, то арсы вполне могли предположить, что едет он не один, а с хитрым каганом, который заметает следы своего коня солью.
            Неприятности начались уже в первый день пути. Гетры лопались, одна за одной, пуповины перетирались. Кагану и Масуди почти каждый час приходилось останавливаться, чтобы приладить коням копыта. Их путешествие осложнялось ещё и тем обстоятельством, что все действия приходилось делать строго в обратном порядке и посыпая солью. В конце концов каган так рассердился, что схватил летевших перед ним на шёлковых шнурах семерых зябликов, выдернул у них клювы и приколотил ими копыта намертво, пользуясь копытом коня Масуди как молотком. Отсюда пошёл обычай подковывать коней. Однако на одно копыто коня кагана не хватило второго клюва и поэтому конь хромал и поминутно взбрыкивал, каган падал, ругался и посыпал свои ругательства солью. Когда копыта у коня Масуди отвалились, каган заставил араба идти пешком, пятками наперёд. Поначалу Масуди добросовестно шёл, пятясь, но потом исхитрился надеть башмаки задом-наперёд и шёл, таким образом, благополучно обозревая окрестности. Единственное неудобство состояло в том, что пальцы на ногах никак не хотели поместиться в башмаке и всё время вылазили наружу. Каган рассердился, что Масуди видит перед собой дорогу, а он — нет, и заставил его сесть позади себя на коня. Так что последнюю часть дороги арсы уже не видели, поскольку все следы немедленно посыпались солью, которая кружилась, как пурга, слепила арсов и не давала им уснуть.
            Нужно отдать должное, превратности пути Масуди и каган переносили стойко. Неизвестно доподлинно сколько дней отняло у них путешествие, но зато известно, что по пути им повстречалось небольшое озерцо, весьма богатое рыбой, по берегам которой росли камыши и гигантский укроп. Каган приказал Масуди нарвать этот укроп, побросать его в озерцо, а сам тем временем достал из дорожного мешка сладкие корни кертэх, в которых нетрудно угадать так называемую картошку. Решительно непонятно, где каган раздобыл картошку, но факт остаётся фактом. В конце концов, что не позволено кагану, то позволено... Итак, Павич достал кертэх и мелко покрошил его в озеро. Затем он приказал Масуди вырыть под озерцом крест-накрест два хода и развести там пять костров, что было весьма трудно даже не в силу того, что сверху сквозь глину просачивалась вода и даже не в силу того, что горючего материала в степи оказалось не слишком много, но в силу того, что подземные ходы были узкими и низкими и разминуться ни с одним из костров никак было нельзя. Эта задача была сродни тому, чтобы не отрывая руки нарисовать квадрат с пересекающими его двумя диагоналями и к тому же не повторить ни одной линии дважды. Так или иначе, но благодаря своей хитрости Масуди, который был человеком, что с одного конца солит, а с другого ест, превосходно справился с поставленной перед ним задачей, однако подпалил себе мошонку, что было величайшим позором для араба, поскольку в этой ситуации возможность паломничества в Мекку начисто исключена, но каган поклялся молчать. Когда озеро закипело, каган посолил его и дал отведать Масуди. Масуди поморщился, но сказал, что готово. Тогда каган достал из перемётной сумы соляное зеркало, показал ему язык и утопил в озере, чтобы арсы подумали, что он умер. И в этом была его молитва. Однако тут каган столкнулся с очень серьёзной проблемой. Дело в том, что озеро стало выкипать и было похоже на то, что есть им сегодня придётся всухомятку. Тогда Масуди схватил копьё и воткнул его в середину озера, проделав небольшую дырку в дне, немного ухи вытекло на тот костёр, что находился в центре и тот потух. Те костры, что находились по краям, потухли сами собой. Когда озеро остыло, каган и Масуди разделись, вошли по горло в уху и стали есть, пока плавала борода. Они заночевали на берегу, а с рассветом снова голыми вошли в озеро и ели уже до тех пор, пока не обнажился их срам. Тогда они вновь посолили озеро, сели задом-наперёд на коня и поехали дальше.
            Несмотря на то, что каган утопил соляное зеркало в озере, а соляная пурга ослепила арсов, те уже обо всём и так дознались и предвидели приезд кагана прежде, чем был завершён его путь. И они наслали ему видение. И вот, вступив в город, каган увидел чертог такой высокий, что едва мог его окинуть взором. А крыша чертога была вся устлана позолоченными щитами. Крюк из Мешеха так говорит об этом:
 
                                                           Выстлали периной
                                                           змея крышу — луны
                                                           лыж дороги рыбы —
                                                           ясени потока.[6]
 
            У дверей того чертога Нур увидал человека, игравшего ножами, да так ловко, что в воздухе всё время было по семь ножей. Этот человек первым спросил, как его звать. Он назвался Павичем, а Масуди — так и назвал — Масуди, и ещё он сказал, что послан сюда каганом Великой Соли. И ещё спросил он, кто владетель того чертога. Человек ответил, что чертог тот принадлежит их царю. “И могу я отвести к нему, и уж ты сам спроси, как его звать”. И тотчас пошёл человек в чертог, а Павич с Масуди следом. И сразу же дверь за ними затворилась. Павич и Масуди увидали там много палат и великое множество народу: иные играли, иные пировали, иные бились оружием. Павич осмотрелся и многое показалось ему диковинным.
            Тогда он молвил:
 
                                                           Вот так незадача,
                                                           двери-то закрылись.
                                                           А кто знает,
                                                           может
                                                           быть, это ловушка?
                                                           Не съедят ли, вправду,
                                                           как Масуди сказал мне?
 
            Они увидели три престола, один другого выше. И сидят на них три мужа. Тогда Павич спросил, как зовут этих знатных мужей. И приведший их отвечает, что на самом низком из престолов сидит царь, а имя ему — Высокий. На среднем троне сидит Равновысокий, а на самом высоком — Третий. Павич поднял руку и сказал: “EL”, что означало “Бог”. И Высокий тоже поднял руку и сказал: “RA”, что означало “Бог”. Тогда спрашивает Высокий, есть ли у них ещё какое к ним дело, а еда, мол, и питьё готовы для них, как и для прочих, в Палате Высокого. Павич сказал, что сперва он хочет спросить, не сыщется ли в доме мудрого человека. Высокий на это отвечает, что не уйти ему живым, если не окажется он мудрее сидящего на самом высоком престоле и самого маленького ростом.
 
                                                           И стой, не хрюкай,
                                                           пока распрашиваешь.
                                                           А кто отвечает — пускай сидит.
 
            По окончанию официальной церемонии, как принято говорить в таких случаях, дальнейшее общение прошло в форме дружеской беседы, что нисколько не отменяло страшного предупреждения. “Едят-с...” — вспомнил Павич. А Высокий, как ни в чём не бывало, обратился через голову Равновысокого к Третьему:
            — Ну-с, господин Фомин, данный экземпляриус представляется мне персонажем вашего романа, поэтому и разбираться с ним будешь ты... То есть вы, я хотел сказал...
 
            Нужно ли добавлять, что на третьем троне сидел я, то есть мы? Павич поначалу принял последние слова Высокого за фигуру вежливости, но приглядевшись получше — понял. Не фигура. И ноги у него подкосились. У сидевшего на третьем троне было два лица. Одно смеющееся и другое грустное. Сидевший был в шляпе.
            — А почему это у вас два лица? — растерянно спросил Павич.
            — А почему это у вас одно лицо? — уверенно спросил я.
            — Может, это у меня в глазах двоится? — спросил Павич ещё неуверенне, скорее уже у самого себя.
            — Может, это у него в глазах двоится?.. — спросило одно лицо у другого.
            — Вы как эхо... — только что и смог произнести Павич.
            — Всё эхо, — отозвался я.
            Павич задумался. А потом спросил:
            — Чьё?
            — Ну, наверное, Адама Рухани. По крайней мере так в вашем романе написано. Вы же неглупый человек, господин Павич. Зачем же такие вопросы задаёте?
            — А что же страна ваша? Тоже эхо Хазарии? — немного осмелел Павич.
            — Скорее наоборот, — поспешил его разочаровать я.
            — Как же зовётся ваша страна?
            — Люди зовут её по-разному. И Агарти, и Асгард, и Гардарики, и Азия, и Сирия, и Египет, и Арденны, и Орда, и даже, представляете какая наглость? называют нас “ненастоящими хазарами”! — При последних словах лицо, то, которое было слева, поморщилось. — Но настоящее имя известно немногим. Называется эта страна — Артания.
            — И что, каждое из имён — эхо? — спросил Павич.
            — Не совсем так. Скорее одна из сторон целого. Это как два лица, которые вы видете перед собой. Да не смущайтесь же вы так! Вам и господин Масуди это подтвердить может. Он же суфий. А по-некоторым источникам, Бафомет — божество арабское.
            — Так вы и есть... — закрыл рукою лицо Павич.
            — О, да-а... Впрочем, не вполне так. Что я такое, я и само не знаю. Бог же — податель милости.
            Последние мои слова Масуди принялся спешно записывать. Чем и на чём — я не разглядел. Но, должно быть, было и то, и другое. Иначе он что, придуривался?
            — Почему вы приветствуете друг друга именем RA? — спросил Павич.
            — Мы и сами не знаем, как друг друга приветствуем. Мы просто говорим: “Бог”. Но чужеземцам всегда слышится RA.
            — Странно, я ведь тоже говорил: “Бог”? — удивился Павич.
            — А нам слышилось, что вы говорите EL.
            — Почему так? — поинтересовался Павич.
            — Дело в том, что RA — это солнечное имя Бога, а EL — лунное. Это вам и господин Масуди может при желании объяснить. Арабы вообще хорошо знакомы с солнечно-лунной проблематикой. У них даже алфавит делится по этому принципу. Одни буквы солнечные, а другие лунные. А тот, кто говорит RAEL, подразумевает Грааль. А что это такое — вы и сами знаете. А если не знаете — так и знать вам не нужно. Господин Масуди, эй, господин Масуди! Да прекратите же вы наконец писать! Объясните же господину Павичу, кто такой Идрис.
            — Идрис Шах? — изумился Масуди.
            — Да бросьте вы ломать комедию. Вы-то что уподобляетесь? А ещё человек традиционного общества... — погрустнел я.
            — О, вы говорите о Великом, о Трижды Величайшем Идрисе! Я вас сначала не понял.
            — То-то же. Так вот. Потрудитесь на досуге объяснить господину Павичу — что такое Чудо Единого. Если, конечно, вы сами знаете что это такое.
            Масуди простонал:
            — О эррахим!
            — Он всё понял, — сказало левое лицо правому.
            — Почему вас называют “ненастоящими хазарами”? — опасливо поинтересовался Павич.
            — На самом деле мы не знаем, почему нас так называют. Мы называемся просто арсы или, если угодно, просто ордынцы. Хотя ордынцы — это по самому определению своему нечто непростое. И как бы это вам поделикатнее сказать...
            — Да уж говорите как есть! — безнадёжно махнул рукой Павич.
            — Видите ли, милейший, на самом деле как раз хазары — не настоящие хазары. Так же, как есть и ненастоящие арсы, живущие в самой Артании.
            — Как же это понимать? — изумился Павич.
            — Понимайте это так, что помимо трёх великих государств явленных времени есть те же три государства времени неявленные. И находятся они не в другом времени, а в другом пространстве. Эти государства суть Меровия, Артания и Хазария. Всё очень просто: Фоменко это Носовский, Носовский это Фоменко.
            — Вы мне про Меровию ничего не говорили! — воскликнул Павич.
            — А и не нужно было говорить. Но, впрочем, кое-что скажу. Потому как если воду смешать с жиром, суп всё равно не получится. Меровия находится на севере от Артании и правит ей Илья Муравей. Меровеи приветствуют друг друга слогом IS, что означает имя Бога Исуса Христа, почитающегося от сотворения мира и даже с ещё более древней поры. IS — это монограмма Его имени. На самом деле нет ни Меровии, ни Артании, ни тем более Хазарии. Есть только одна страна. Называется она ISRAEL. Ни одна не может существовать без других. Так, например, когда Меровия теряет Чашу, RAEL, то перестаёт называться Меровией и становится Биармией. И это происходит каждое мгновение, потому что каждое мгновение — это отпадение. А мы живём здесь вне падения. Над нами только небо Нетварной Троицы.
            — О Алла, эр-рахим рахман! — простонал Масуди.
            — А что же тогда евреи? Они — ненастоящий Израиль?! — воскликнул Павич.
            — Они отпавший Израиль, — уточнил я. — На самом деле в плену они были не в каком-то африканском Египте, а здесь, в Артании. Это и подтверждает название реки Ра. И “поле танеосе”, как о том говорится в 77 псалме — это Танаис, одна из земель, как вы её называете, Великой Соли. И переходили евреи не Чермное море, а Черное. Моисей же, — усмехнулись оба лица, — учился у мудреца, которого арсы называют Ермус. Он-то и научил его всему. Правда, самому Моисею не слишком-то повезло с учениками.
            Павич зашатался. Он теперь был искренне рад, что не обрезался.
            — Почему в Артанию нельзя прибыть иным способом, кроме как задом-наперёд? — осторожно спросил он.
            — Ну, это просто. Дело даже не в том, что Артания находится в другом пространстве, а не в другом времени. Она находится просто в пространстве. Вот и приходится. Ведь пространство всегда другая сторона времени. Иначе как бы оказались здесь вы, господин Павич? Да в конце концов и мы сами, а, Иванушка? — подмигнуло правое лицо левому. — А если ещё проще говорить, уходят отсюда “вперёд ногами”. То есть кто попал сюда — не жилец. — Павича продрал мороз. — Кстати, не пора ли к жертве или, проще говоря, пообедать? — поинтересовалось правое лицо у левого. “Едят-с!” — вспомнил Павич и его затрясло. Он хотел было бежать, но ноги перестали его слушаться.
            Тем временем Третий хлопнул в ладоши и в палату внесли низкий круглый стол.
 
            Стол был большой. На столе была карта. Карта Артании. В сущности, и не карта даже это была, а макет. Да такой точный, что Павич невольно приблизился, чтобы лучше видеть. Этого-то я и ждал.
            Павич с ужасом заметил, как к нему с третьего трона тянется рука, угрожающе увеличиваясь в размерах. Большой палец подцепил его за правый бок, остальные же пальцы вцепились в левый разудалой хваткой баяниста.
            Павич боялся щекотки. Он хохотал и извивался, когда его тело оторвалось от земли.
            — Я хазарский каган! — закричал Павич.
            — Ах, каган! — раздался возмущённый рокот трёх глоток. — Ну так поплавай, каган!
 
            Каган завопил, что он ел уху из озера, но только тройственный хохот богов, который постмодернистский читатель не преминул бы назвать гомерическим, был ему ответом.
            Каган на миг потерял сознание. Но когда он очнулся, кошмар ни только не кончился, но и, как принято говорить в таких случаях, стал решительно набирать обороты на подъёме. Макет Артании стремительно разрастался. Каган уже со всей отчётливостью видел, что он всего-то шахматная фигурка, а вот эта чёрная гора внизу — не из обожжённого пенопласта, сосны не из папье-маше, а река и вправду журчит.
            Говорят, сверху видно всё. Автор не знает, так ли это. Поскольку сам в такой ситуации ни разу не оказывался. Да ещё и в таком стрессовом, можно сказать, состоянии. Одно могу сказать с уверенностью. Каган увидел копошащихся внизу людей, дворец на чёрной горе и даже три исполинских фигуры — вот уж совсем неправдоподобно! — но да, да! три фигуры, восседающие на трёх тронах, перед которыми стоял круглый столик, над которым одна из фигур что-то держала в руке. Внезапно рука дёрнулась и пошла в сторону. Влево, как показалось кагану. Он собирался уже вновь потерять сознание, но воздух пружинистым кулаком дал такого тумака в ухо, что каган вместо того, чтобы потерять сознание, оглох. Последнее, что успел осознать каган, так это то, что он теперь в свободном падении, летит прямёхонько в реку. Видимо, он оглох не до конца или, по крайней мере, только на одно ухо, поскольку сквозь дикий шум до него донёсся как бы ветряной хохот и пурпурные губы воздуха отчётливо проартикулировали:
            — Ход конём.
 
            Каган упал в воду, но на удивление остался жив.
 
 
 
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
 
Плавание кагана
 
Тулку — это царевич Алексей. — Лавкрафт хочет кушать. — Антиномия хорошей прозы. — Как ладья была чёрная, а Масуди, стервец, улыбался.
 
            — Однажды Лавкрафт переоделся Майринком. Идёт по Мискатонику, значит, щупальцей от Ктулху оторванной обмахивается...
            — Подожди, Ктулху... — бесцеремонно задёргал головой Ночнин. — Ты мне обещал сказать, чем же эта история с каганом окончилась. Он, стало быть, не утоп? Мы его что, специально туда...
            — Один минут, Иванушка, — согласился я. — Сейчас и до кагана дело дойдёт... О чём это, бишь, я? Ах, да. Идёт он, значит, — это мне, между прочим, кое-кто во сне сказал, а я тогда не понял, — идёт, одним словом, вентилируется. А навстречу ему Эверс. “Что, — говорит, — батенька, думаете Майринком переоделись, так и поверят вам все?” “Отчего ж не поверят?” — спрашивает. “Да, — дескать, — хвост у вас торчит”. Смотрит Лавкрафт: и вправду, хвост. Точь-в-точь, как то самое щупальце Ктулху, которое у него, значит, в руках так и ходит. Задумался Лавкрафт. В уныние впал. Думает: “А может, я и сам — Ктулху?” “Э, батенька, — подмигнул Эверс, — на самом-то деле тулку был царевич Алексей!” Погрозил, паскудыш, пальчиком и рассыпался. Совсем огорчился Лавкрафт. Понял всё о природе своей подводно-хтонической. Переквалифицироваться пошёл. Слышал он, что под Плёсом, ну, в Волге, в смысле, такое божество, значит, обитает. Кереметом называется. Голова жабы, а ошиб коркодилов. И пошёл он, значит, с ним отождествляться. Потому как — оно ж миф. Стало быть, существо невещественное. Отчего ж и не отождествиться? Тем более давно его никто не видал. В смысле Керемета, а не Лавкрафта. Значит, как бы вакансия...
            — Ты про кагана обещал... — нахмурился Ночнин.
            — А я, Иванушка, как раз про кагана и сказываю! — хохотнул я. — Ведь история вся эта — как бы инструкция тебе. Чтобы понимал, что к чему, когда сам... Ну, не инструкция, конечно. На инструкциях далеко не уедешь. Сам всё пройти должен. Но басенка-то моя нужная. И вот, поймёшь сейчас, почему... Дело в том, что залёг Лавкрафт под Волгой-Ра, на подводных камнях, а точнее, в стратегических подводных коммуникациях, которые построили там в древние времена. Уж как — я и сам не знаю. Но, долго ли, коротко ли, а только стал понимать Лавкрафт, что он и есть тот самый Керемет. И страсть как ему кушать захотелось. А тут слух прошёл — местные исихасты, рыбы, значит, глухонемой азбукой сообщили, — что, дескать, каган плывёт. И хоть песочек из него сыпется, а всё равно штука кошерная. Хоть и необрезанная...
            Ивану так понравился зачин, что он аж прихрюкнул и ущипнул меня за нос. Фамильярность, конечно. Пришлось влепить ему фофан в глаз, чтобы не возникал. Но не обиделся. Наоборот, похвалил.
            — Это хорошая проза, — так и сказал он.
            — Ну что ты, Иванушка! Разве это хорошая... — расстрогался я. — Тут же сплошные пробелы...
            — То есть как — пробелы? — озадачился Иван.
            — А очень просто. Знаешь, как отличить хорошую прозу от плохой?
            — Не-а, — честно согласился Иван.
            — Ну так вот. В хорошей прозе, только её обязательно в виде файла иметь нужно, — строго предупредил я, — всегда есть такая невидимая линия, по которой можно курсор провести так, чтобы он ни разу не оказался на пробеле. Особенно это сложно, когда предложения короткие. А чем короче предложения, тем проза лучше. И абзацы — тоже лучше короткие. Знаешь, почему?
            — Не-а, — с той же интонацией повторил Иван.
            — Потому что читателю на самом деле читать неохота. Ему только умным быть охота, что он книжки читает. Поэтому — уважай читателя. Не пиши длинно. То есть пиши как раз длинно — это ему нравится. Только уж, пожалуйста, слова помельче выбирай, предложения и абзацы — покороче. Тогда будет много пробелов. Тогда читатель будет доволен. Что такое абзац? Абзац это прежде всего красная строка вначале и висячая строка в конце. Сечёшь?
            — Не-а... — уже с другой интонацией протянул Иван.
            — Ну и дурак ты, Иванушка. Что быстрее читается — страница сплошняком — или битая на абзацы?
            — Конечно, битая...
            — В том-то и дело. То есть получается, что такой текст читатель быстро проглатывает и чувствует себя умным и ловким. Поэтому-то на самом деле Ян Чихольд в статье “Почему в начале абзаца необходим отступ?” (см. его сб. “Облик книги”. М., 1980. С. 135-140) осуждает безабзацный набор за то, что он “создаёт у читателя впечатление непрерывности смысловой связи, в то время как хороший писатель выбирает каждый абзац обдуманно и хочет, чтобы он оставался заметным в тексте”. Конец цитаты, как нынче принято говорить, — вымолвил я на одном дыхании.
            — Ого! Ну и память у тебя! — искренне восхитился Ночнин.
            — Это ещё что... — скромно поковырялся я пальчиком в ладошке, — ну, он, конечно, постеснялся сказать, как всё обстоит на самом деле, но...
            — Так подожди... а причём же здесь тогда пробелы? — вновь засомневался Иван.
            — А тут как бы противоречие. Но только кажущееся... А на самом деле диалектическое единство противоположностей.
            — Слушай, — признался Ночнин, — я, честно говоря, вообще ничего не понял с этими пробелами. Объясни на пальцах!
            — Ну вот, смотри. Допустим, я открываю в Word`е какой-то файл. Конечно, смерть Биллу Гейтсу. Но что поделаешь! Не могу же я бороться во всех направлениях. Я как пользователь-то — и то бестолковый, а уж... Ну, в общем, открываешь файл. Перед тобой страница. Гонишь курсор, допустим, на середину первой строки так, чтобы он оказался где-нибудь между буквами. А потом начинаешь нажимать стрелочку “вниз”. И если курсор опустится до конца страницы и ни разу не окажется на пробеле между слов или, чего доброго, между предложений, то можешь считать — проза хорошая. Не вышло с середины страницы — попробуй другую линию. Это метод. Серьёзно тебе говорю. Ну, конечно, на висячей строке курсор так или иначе будет соприкасаться с пустотой, но это уже издержки бытия. Несовершенство, так сказать, материи.
            — А как же эти два принципа совместить? Они же противоречат друг другу! — возмутился Ночнин.
            — Конечно, противоречат! Это же антиномия. В том-то и дело, что противоречат. Поэтому так трудно достигается идеал, абсолютное... Это даже с позитивистской точки зрения вполне вероятно. Это они Абсолют отвергают, а абсолютное — ни-ни. А то какой же такой, на фиг, прогресс? Они ведь прогрессисты, Иванушка, — потрепал я его по щеке и умилился. — Стало быть, люди ущербные. Всё им неймётся. Всё какого-то будущего ждут. А будущего-то никакого — и нету!
            — Так что ж там с каганом сталось? — продолжал меня тормошить Иван.
            — Ну, теперь можно и про кагана рассказать, — со вздохом облегчения рухнул я на постель и заложил руки за голову.
 
            Плюхнулся, значит, каган в воду. Рыб перепугал. А плюхнулся он точняк под Мешехом. Это, в смысле, Рош, Мешех и Тувал. Ну, ты меня понимаешь. Думал — копец. Ан нет. Живой. Вынырнул. Смотрит — ладья качается на волнах. Совсем рядом. Чёрная такая ладья. Смолёная. Смоляная. И парус на ней — тоже чёрный. Квадратный. Только золотом вышито по ём солнце, и луна в его, в смысле, в солнце, вписана. Солнце бородатое. Солярное. Всё как положено. На боку ладьи-лодочки — тоже золотом писано, точнее, приколочено: “Асгард”. По-русски, стало быть, по-медвежьи, по-царски приколочено. А на палубе — Масуди, стервец, стоит, улыбается. Пальчиком эдак кагану делает. Плыви, мол, братец сюды.
            Ну, вскарабкался каган каким-то макаром. Я так полагаю, Масуди его за шкирман тащил. А может, верёвку скинул. Вскарабкался, значит, каган и ну бранить Масуди: ах ты, дескать, такой-сякой, барин летает, а ты тут, гадёныш, проклажаешься! Пошумел-пошумел каган. Да и стих. Ну, тут ему Масуди и говорит:
            — Я, может, больше вашего пострадал. И путешествую с вами — за идею, из принципу, сказать можно, а не как холоп. Так что и не возводите на меня напраслину! За друга свово почитайте. А вольно вам — так и катитесь на все четыре стороны. Благо, страна у нас велика, а порядка в ней всё нет. Вот так и наведите.
            Призадумался каган. И верно, лишка хватил. Забыл о статусе гостя своего. Но Масуди отходчив был. Покочевряжился-повыкаблучивался, да всё кагану и выложил, как с ним дело было, пока каган воздушной эквилибристикой занимался.
            А дело было так. Как увидел Масуди, что дело туго, так упал ниц, голову руками прикрыл, но одним глазом поглядывает. А те трое, что на тронах сидели, совещаться стали. То есть и не совещаться даже, а переглянулись так, насмешливо что ли, и над картой своей чудесной склонились. Такой, значит, совет у них был, что и говорить ничего не надо. И так всё понятно.
            И вот слепил тогда Высокий из хлебного мякиша лодейку. Да такую красивую, каких во всём белом свете не сыскать. Слепил — и на карту ставит. “Ты, — говорит, — корабельщиком, значит, будешь”. Это он к Масуди обращается. Масуди уже допрежде успел видеть все их безобразия. Затрясся весь. Не хочется ему летать и плавать.
            А тут, как на радость, девка-сквернавка с распущенными волосами кораблик, лодейку ту, со стола-то и стянула, а Масуди за рукав схватила, тащит. В чулан, дескать, пошли. Ну, Масуди думает: терять нечего, почему бы и в чулан не сходить? “А только похожа та девка была на тайную суфию”, — сказал Масуди кагану, кокетливо огладив свою бороду двумя пальцами.
            — Я, — говорит, — Марья Моревна. А ещё меня, чтоб совсем ясно тебе было, Иудейкой Марией зовут. И кораблик этот для тебя, значит, стибрила. Поплывёшь на север, — говорит, — через Землю Оленя по реке Арташ. И будешь сердцем чист — до острова Руяна дойдёшь. Там каган Гульбик живёт, его так зовут от того, что пьяница он, иже вино хлещет и море хощет философское ума своего преплыти.
            “Да, вот, — говорит Масуди, — так и сказала: “Философское море ума”. И многое она мне потом ещё открыла. Но права никакого-такого раскрывать тайныя словеса те не имею. Потому как и вправду она тайной суфиёй сказалась, то есть обетом связанная, как и мы, в степени некоторой. Но напутствие она мне такое дала. И про это уж скажу”.
            — Ты, — говорит, — расскажи кагану, как всё было. Он давно уже знать хочет, как арсы живут. Так ты ему и скажи. И пусть попробует он потом переврать! — а глазками-то грозно так засверкала. Хороша сделалась! — А потом, — говорит, — богато оущедрит тебя каган и с миром на все четыре стороны и отпустит. Только ты на все четыре не плыви, потому как не нужно тебе это. А плыви ты к полудню, до земли Мешех, иже глаголемая Московица и речки ея Мосоха. А я кощеям скажу, они помолятся и ветер тебе всё время попутный будет. Токмо помни: ровно к 23 марта...
            — Чего?! — возмутился Ночнин.
            — Ну, не помню я как у них там март назывался. Справься в какой-нибудь энциклопедии сам, если тебе это так надо. Все четыре варианта: арабский, еврейский, христианский, славянско-родовой. Я уж и не знаю как они говорили, на каком языке, а ты меня спрашиваешь... — почесался я.
            — А на каком они говорили? — заинтересовался Иван.
            — Ну, должно быть, на сириакском, — озадачился я, — хотя точно не знаю. Надо будет у Крестовоздвиженского спросить. Я как раз сегодня с ним пить собирался...
            — Ты подожди, Крестовоздвиженский! — бесцеремонно перебил меня Иван. — Что там дальше-то сделалось?
            — А дальше, Иванушка, Марья Моревна предупредила Масуди, что ровно через год он должен быть у Мешеха, на речке Мосохе стать рядом с местом тем, где поле воронье. И ровно в полдень он должен был оказаться.
            — Ты, — говорит Марья Моревна, — раз не хочешь летать и плавать, так придётся тебе на один лишний год состариться. Хотя для кагана всего несколько секунд пройдёт. Когда совсем всё отпадёт и Меровия в Метровию превратится, будет в германских землях в годину лютую муж учёный, он это назовёт “парадокс близнецов”. Но ты плыви на кораблике этом и ни об чём таком не думай.
            — Как же поплыву я на том кораблике, — спрашивает Масуди, — когда он такой маленький, что единой блохе в пору на ём уместиться?
            — А ты, — отвечает Марья Моревна, — как выйдешь со двора к реке, так брось кораблик тот в воду через левое плечо, а когда обернёшься, станет тот кораблик вполне для тебя вместительный.
            И сделал так каган. И всё получилось, как Марья Моревна сказывала. И ровно через год, к весеннему равноденствию, значит, приплыл он к Мешеху, где поле воронье было. И в полдень с неба шум послышался, кто-то сказал: “Ход конём”, и каган упал с неба прямёхонько в воду.
 
 
 


[1] Перевод с сириакского С.Т. Еблина-Говненского.
[2] James Frazer, The Cannibalism and Evolution. London, 1936. P. 31.
[3] Здесь по всей видимости имеются в виду первые эксперименты по выращиванию кристаллов. В данном случае, как мы полагаем, кристаллов соли.
[4] Слово происходит от греческого наименования женщин свободного нрава, так называемых “гетер”. Вторая “е” выпала как следствие принятия иудаизма, поскольку гласные у евреев не берутся в расчёт. Первая же “е” осталась, поскольку буква “хе” является в еврейском алфавите самостоятельной. Окончание же на “ы”, на наш взгляд, является характерно тюркским. Что касается собственно гетер, то сообщения всё того же Масуди разъясняют этот вопрос таким образом, что каган решил хотя бы отчасти компенсировать своим подопечным непоправимый ущерб чем-нибудь приятным и доверил совершение болезненной операции этим самым женщинам, в изобилии водившимся среди греческого населения. Отсюда берёт начало так называемое “сечение тайного уда”, практиковавшееся под видом посвящения в культ Реи-Кибелы. В случае же некоторых памятников эллинистической литературы, где содержится подробное описание этой опасной операции, мы сталкиваемся с интерполяцией, характерным для той эпохи анахронизмом.
[5] Отсюда пошло выражение: “такой старый, что песок сыплется”.
[6] Здесь и далее перевод с сириакского А.Я. Гурвиника.

 

Комментарии

Ох, ну устроили же вы здесь, игру в бисер, понимаешь!

"Лавкрафт переоделся Майринком", ггг, развели хармсовщину. Еще и Эверса втиснули, оно, профессор, может и умно, но уж больно непонятно, над вами потешаться будут.

Лев Каждан аватар
Не читал судить не берусь.

Аллах,Муамар,Ливия ва бас!

Очень интересно, но мне кажется надо было как-то по главам разделить, для удобства.