Николай Миронов: СОЛДАТ ПРЕВРАЩАЕТСЯ В ОТЦА

Леонид Федоров. Владимир Волков. «БЕЗОНДЕРС» (BESONDERS). C&P Ulitka Records 2005.


 Иных уж нет; те — далече; все или почти все оставшиеся — мы сами и есть. А потому — о ком же еще поведать в этом Бронзовом веке, как не о Леониде Валентиновиче Федорове. О его изысканиях и ратном труде на ниве поэзомузыки, музопоэзии и прочих подобных небывалых. И о иже с ним.
Существует предание о человеке, внявшем пророчеству ученика Моисея о том, что вся вода Земли однажды исчезнет, а вместо нее появится другая, и от нее все люди сойдут с ума. Однако, если собрать правильную воду, сохранить ее и не пить неправильной новой воды, то останешься в уме своем. И вот один единственный человек так и сделал: собрал и сберег воду; наблюдал, как обмелели все реки, колодцы и источники, а вскоре снова стали полноводны, как люди пили новую воду и сошли с ума. Он же, этот внявший, пил правильную воду и выглядел сумасшедшим в глазах других.
Так вот, такое впечатление, что Леонид Валентинович тоже что-то такое сберег и потребляет (воду ли, иную жидкость, воздух, дух, музыку), да еще угощает своих друзей — Владимира Волкова, скажем, Озерского Дмитрия, коллег… Ибо за последнее без малого десятилетие человек сей успел и сумел вот что: выжить; не сойти с ума, оставшись «не от мира сего»; открыться даже для непосвященных в качестве главного и заведующего всем в «АукцЫоне», по праву заслужившем статус и звание единственной великой русской группы (по большому счету); записать и выпустить восемь непостижимых дисков (авторских и в соавторстве), сравнить которые по большому счету особо-то и не с чем; не на словах, а на деле покончить с «роком» (русским) и даже с «рок-н-роллом» (не русским), продемонстрировав, что помимо дерева существует лес (в страшном музыкально-поэтическом смысле).
Да, есть музыка после рока. Вообще — музыка есть, даже и теперь есть, и сей факт неоспоримо доказан. Остается возможность и бытие поэзии после ухода последних поэтов и ценителей, композиторы могут творить и быть услышаны после «Конца времени композиторов», провозглашенного композитором и философом Мартыновым, нынешним другом и соратником Федорова. Вообще всё и все, кого или чего ни хватишься — а многие ведь уж и хвататься зареклись — рядом с Федоровым странным образом обретается. Пропоет он «Я — заведующий всем» — и все ему верят, невзирая на главенствующую всем иронию. Заявит потусторонне — «Зимы не будет» — и все это слышат, и все это знают, из этого исходят и используют как слоган в рекламе обогревающих приборов, невзирая.
Или вот же, — теперь, прислушайтесь, вкрадчиво напевает: «Немцы грабят русскую землю…» И от напева этого веет тайной и смехом. Услышишь — привяжется, не сразу избавишься, — но не так, как не можешь избавиться от зомбирующих сопелок постэстрады, а как-то иначе, благодатно, загадочно-убедительно. Нечто явно происходит, и от этого весело и хорошо.
Хотя… Какие немцы? Какую землю? По какую сторону, от чего, когда?!
И вот уже те, кто тоже пробовал прежнюю воду, обнаруживают, что данный, восьмой из упомянутых выше, диск, «Безондерс», создан посредством стихов Александра Введенского. Вместо привычного Озерского, сколько уже лет вливающего, ввывающего, впевающего, вваливающего, вкатывающего слова в музыку (именно «в», а не «на» музыку), добытую Федоровым, — вместо Озерского вводится Введенский. Александр Иванович Введенский вдруг входит и становится в наш круг, вливается в круг диска, да не как, предположим, поэт-обэриут, гениальный и недооценённый, старообрядец и вестник, такой-то и такой-то, — а как просто близкий человек, который — извольте, вот он. Как прежде вошел Велимир Хлебников посредством аукцЫоновского альбома «Жилец Вершин», подытожившего, пожалуй что, «русский рок». Как — вот они, живы: Владимир Волков, великолепный и остроумнейший музыкант, соавтор; Петр Николаевич Мамонов, тоже совершенно точно пьющий сбереженную правильную воду, не присутствующий явно, но словно бы помогший сделать потрясающего извивающегося провагнеровского и промусоргского «Червяка»; Юрий Витальевич Мамлеев, будто фонящий сквозь жутковатую «Собаку Веру»; светлой памяти Алексей (Хвост) Хвостенко, так или иначе лучащий улыбкой практически с каждой Лёниной вещи. Море, кони, люди. Женщины, дети, собаки, деревья, цветы, водоросли, елементы, металлы, элементалы…
Да, и невидимые там.
Леонид рассказывает, что Введенский стал любимым его поэтом еще в восьмидесятые, когда некто изобретательный нагло напечатал его стихи в одном из журналов — под видом молодого начинающего поэта. И Федоров говорил Озерскому: «Смотри, как на тебя похож!» Что можно сказать о похожести солнечных лучей, поэзий, судеб, облаков? Наверное, это как до времени скрытая тайна родства, близости, братства. Понимание и наглядный показ целости, целостности, единства всего и вся — всё более важная, но всё менее достижимая благодать искусства. (Наугад, пальцем в словесное небо) у Введенского: «Кто-то мужика / В городе обидел / Пошел он в лес / И веселого / Крота увидел»; у Озерского: «На Земле замочат / На Небе залечат / Только бы выжить». Видимо, как-то так.
Но всё же — безондерс! —
Декларированная творческая задача Леонида Федорова — постоянно удивлять самого себя. Соответственно, удивление людей, наблюдающих за подобным (подлинным) творчеством — можно сказать, задача решенная. Удивление тех, кто вдоволь нахлебался новых веяний и вод, а теперь озабочен, например, вопросом о допустимости проповеди на рок-концерте — осталось по ту сторону музыки и истории. Удивление же других, которые, не подозревая о нынешнем житии-бытии, а тем более музыке-поэзии Руси-России, точно так же выжил и творит за морями и океанами — Уэйтса, скажем, англо-саксо-угро-финно-цыган-японцев, — возможно, последует уже после Конца не только времени людей, мудрецов и композиторов, но времени вообще.
Но ведь удивление — это ныне просто удовольствие, услада, элементарная единица наслаждения, на питание каковыми нас всё пытаются окончательно перевести друзья и князьки мира сего. А между тем на диске «Безондерс», к примеру, решены задачи гораздо более серьезные, чем «кого-нибудь удивить». Там ведь, на самом деле, ох, как много чего. Если начать не с немцев, а с начала, то мы ведь, после короткого сказочно интригующего вступления ансамбля «Opus Posth» Мартынова-Гринденко, слышим такое: «Шопошин А Шопошин АА Шопошин А», «Ны моя Ны моя Ны моя Ны» и так далее. Редактор журнального измерения нашего Бронзового века Олег Валерьевич Фомин, как знаток, в частности, поэтического слова, поведал, что сие у Введенского должно пониматься прежде всего как звуки раскуриваемой любимой трубки, о каковом процессе данный стихотворный фрагмент и повествует. Но, как мы должны понимать из изложенного выше, Федоров и Волков не озабочены только лишь процессом переложения поэтического текста на предполагаемую музыку. Они, похоже, вообще ничем не озабочены. И у них с Введенским получается нечто неподдающееся не только радиоформатированию, но и однозначной интерпретации. Зато есть зачин альбому: «что иным детям безрассудно то вам КАСПИЙСКАЯ ГУБЕРНИЯ ЧЕРТИ» — и, как, опять-таки, подметил редактор наш, Фомин Олег, в исполнении и аудиорешениях Федорова каким-то образом наглядно рисуются все эти заглавные прописные буквы, лесенки, отступы и прочая стихотворная графика-метафизика поэта Введенского.
Далее следует «Суд». А «Суд» этот в обрамлении лунно-прозрачных отстраненных капель-клавиш представляет собой то, что мы могли бы, возможно, назвать воплощенной Идеей Блюза, ибо в эту композицию запросто впишется как квадрат в круг какой-нибудь «Дом восходящего солнца» допостисторической (до подмены воды) группы «Животные» (не путать с постисторическими «Зверями» музыкального Апокалипсиса). Хотя, конечно же, никакого блюза тут нет и в помине — просто «Будем / Судить / И будить / Людей. / Несут / Суд / И сосуд / На блюде». Всё это как-то так федоровски проговаривается, произносится, про-из-носится, падает на нас, навевается, — а если кто-то не слышал федоровских интонаций, не предполагает, как это всё может звучать, и что это за тон и за инструмент такой — так таким ничего и не объяснишь ведь, — а вокруг эти клавиши, очевидно, волковские. Что тут еще скажешь.
Но не станем дальше углубляться в альбом, иначе заблудимся в его изобильных пространствах. «Мы не верим что мы здесь». Лучше, пока метафизический «Червяк» «ползет за всеми за всеми» и несет однозвучность, пока «догадывающийся догадается», «тучи в небе тлеют», а собака Вера, поджав хвост, ходит вокруг гроба и рассуждает о назначениях жизни и смерти загробным не своим голосом, — не станем далее наблюдать деятельность немцев, а вспомним, что существует и еще одно объяснение особенного (безондерс!) музыкального статуса Леонида Федорова. Быть может, дело не в воде, а в том, что пока все коллеги по роковому цеху всячески выпячивали себя на сцене и вне ее, получая несовместимые с творческой жизнью дозы облучения славой, Лёнька успешно хоронился (от бесов) за конвульсивно пляшущим орденоносным пиджаком Гаркуши. Когда-то Федоровым пугали начинающих журналистов: мол, забьется в угол и будет молить оставить его в покое, потому как надо музыку сочинять/исполнять, и что ж вы все ко мне привязались… Но и теперь вот, наугад открыв материал из прессы о Лёне с сайта http://leonidfedorov.ru/ («Заведующий всем»), читаем: «Федоров предпочитает говорить с журналистами о чем угодно, только не о своей работе… ему гораздо приятней просто попить коньячку, спеть под гитару Высоцкого или рассказать анекдот про блондинку». Правда, вдруг Леонид Валентинович может завести и такой разговор: «Есть одна теория, объединяющая индийскую кастовую систему и пророчество о четырех всадниках Апокалипсиса»… Или, выступая с Озерским в ночном телеэфире, начнет рассказывать мадам ведущей о Серафиме Саровском. Та и всего-то спросила — а чо ж ты, Лёня, в жизни такой простой, веселый и скромный, а как начнешь петь, так что-то происходит, словно всё пространство заполняешь… А Лёня рассказывает, как батюшка Серафим таскал на себе котомку с тяжелыми камнями: «“Томлю томящего мя”. Вот и мы, наверное, томим».
А быть может, дело и не в воде, не в пиджаке и не в шляпе, а данный солдат всего лишь охвачен руководящей мыслью об орехах, как выясняется ближе к концу альбома. В любом случае, вся эта федоровская неотмирность и непубличность — не в традициях современной российской журналистики и не способствует образу своего в доску доступного всем современного артиста. Плюс еще безондерс-особенности и изощренность творческого метода, когда музыка ткется и перешивается на домашнем компьютере из самых неожиданных кусков других музык, шепотов и шумов. (Да, и Шумов.) В результате из круга диска звучит нам то ли блаженное Средневековье, то ли еще более блаженная древность чистой воды, а то ли наш Бронзовый век, причем с совершенно определенным отзвуком и отливом Золотого. Просто, если посмотреть и послушать просто, то именно этим и является сегодня музыка, именно этим она нам и должна явиться.
«Я по у ли цам ходил / Сына я везде искал / Но нигде не находил / Даже средь прибрежных скал». Это просто надо слышать. А лучше еще и увидеть, как Лёня поет всем телом, гитарой, сценой, как Волков, отложив свой волшебный контрабас, сверкая средневековым ликом, перекатывает под ногами на полу какие-то звучащие вещи. Какие-то из людей вокруг них кушают, заказывают пиво, обсуждают тараканьи бега. А какие-то — не здесь. «Мы не верим что мы есть». А они, они, вот эти вневременные они-мы, проникновенно-музыкально твердят: Верьте! «Он понимает в этот час / И лес и небо и алмаз». И — веришь всему, ведь верить, воистину, надо именно ВСЕМУ. И всё это чрезвычайно особенно. А по-немецки, на одном из прежних языков — безондерс. Неслучайно. Нарочно.

Николай Миронов

Комментарии

Я эту суфийскую

Я эту суфийскую притчу про новую воду с 3-его курса знаю.