Из дискуссии 2009 г. о консерватизме как правом анархизме

Итак, дискуссия 2009 г. с одним нижегородским традиционалистом-юнгерианцем, чье имя я засекречиваю. Назову его С.

С.: "В одной из групп встал вопрос о ценностях консерватизма. Решил написать тезисно -- получилось много. Поэтому перенёс этот незапланированный манифест в заметки.

Вообще, говоря о "консерватизме", придётся обращаться к истории. Полагаю, что "консерватизм" имеет наиболее тесные связи с социально-экономической, политической и идейной ситуацией в Западной Европе. Собственно ей мы и обязаны основными консервативными проектами. Согласно распространенной версии, которую последовательно отстаивал леволиберальный социолог К. Манхейм, косерватизм связывался с реакцией на события Французской революции и гуманистические тезисы Просвещения. Консерватизм, и именно творческий, обретал смысл как историческая реакция. Именно исторические события заставили определиться с ценностями и артикулировать их. Согласно Манхейму, консерватизм -- моложе либерализма и выстраивал свою контр-стратегию, будучи сугубо критическим: он выводил правоту своих тезисов из исторической практики Французской революции с её террором и прочим. Полагаю, что Манхейм существенно искажает историю развития косервативной идеи, превращая её в опосредованную реакцию. Скорее либерализм с его самоочевидными положениями и тезисами о некоей "свободе" (понимаемой именно деструктивно -- по Гоббсу это "свобода от") "индивида"/"гражданина"/... и его "правах". Политические a priori были выражением интересов рвавшихся к власти представителей "третьего сословия". Кстати, один из признанных родоначальников "консерватизма" Э. Бёрк полагал, что английские традиции вполне предполагают уважение к этим "правам", что по инерции передалось как британским, так и американским "консерваторам". Я полагаю, что истоки ценностного творческого консерватизма стоит отыскивать в континентальной Европе -- во Франции и Германии. Европейский консерватизм, на мой взгляд, тесно связан с аристократическими традициями, находившими отражение в политико-социальной и культурной практике. Собственно, формально либерализм явился действенным возражением против якобы исключительной роли аристократии. Значение аристократиии выразилось не столько в ритуализации общественных практик, сколько в придании общественному объединению некоторой формы. Гуманистические представления о человеке могли получить распространению и поддержку в среде аристократии. Аристократия была решительной силой, сдерживавшей влияние государства и церкви, но придерживавшаяся внутренних традиций и предполагавшая развитие творческой свободы. Либерализм возжелал распространить эти гуманистические привилегии на другие слои избранных, водрузив на знамёна лозунг экономической свободы, которая была механистическим искажением идеи творческой свободы. Решительным доводом для либералов стала идея "права нации", понимавшейся сугубо механически. После революции во Франции рождается не одна реакция, но несколько. Были политические "реакционеры", стремившиеся к восстановлению дореволюционного порядка. Были поклонники британского "консервативного" права или певцы национального государства с его ценностями, которые обратили внимание на "органику" или "диалектику" общественной жизни. Были эстетические "консерваторы", ностальгировавшие по выдуманным ими временам. Консервативная идея нуждалась именно в реалистической оценке происходящего в Европе. Венский конгресс, преподносимый как торжество "реакции" (мол, старых феодальных монархий), оказался движением в сторону государств-наций с воображаемой национальной предисторией. Войны в XIX веке стали объясняться с точки зрения национальных интересов, а государства превратились в усредненных политических контрагентов. Уже в середине века проницательный высокообразованный дипломат и поэт граф Ж. А. де Гобино увидел во всём этом симптомы грядущего вырождения. Он с тоской наблюдал за пляской либералов и социалистов, паразитировавших на человеколюбивых банальностях, и не видел во всём этом никаких перспектив для возрождения. Аристократические традиции в XIX столетии активно обживались буржуазией, которая приспосабливала их к своим нуждам. Здесь стоит разделить аристократию и элиту, что стало заметно. Аристократия пронизана идеей органической близости, глубокой связи и уважения к равному. Элита -- это институциональный способ решения проблемы. Элита может быть экономическая, политическая, тюремная, уличная. Есть элита среди дипломатов, журналистов, сутенеров и проституток, и в ней существуют свои законы и прочее. Но она вполне формальна. Суррогатом аристократической идеи творческой самобытности стало декадентство конца XIX века. Это наиболее яркий пример использования аристократической атрибутики. Модернизм в ХХ веке был призван нанести решительный удар по эстетическим основаниям культуры, остававшейся сугубо аристократической. Однако он лишь в большей мере способствовал формированию элиты от искусства. Антимодернистские мыслители и искусствоведы первой половины ХХ века, однако, не включаются в политическую деятельность и развивают положения Гобино (Шпенглер). Новые национальные государства после распада империй Гогенцоллернов (претерпевших буржуазные искажения) и Габсбургов (против которых до Первой мировой войны ополчилась вся либеральная и социалистическая братия) нуждались в своих "традициях" и счастливо получили военных вождей. Творческая консервативная идея в Германии не могла найти силу, которая могла воплотить её. Гитлер был, разумеется, плебейским демагогом, игравшим на чувствах толпы, а его окружение заботилось о созданиии новой элиты, а не о поддержании аристократии. В нацизме ошибался и барон Эвола. Пример нацизма показывает, что консервативной идее противно само буржуазное государство, признающее некоторые "права" человека, слипшегося в массе. Для светлых голов первой половины ХХ века очевидным становится господство массового человека, которое лишь укрепилось в годы Второй мировой войны (пресловутый "массовый героизм" и "массовые жертвы") и в американском "обществе изобилия". Политический консерватизм в середине века стремится к сближению с либералами ввиду отсутствия своей экономической программы. Более того, он дискредитирован как пособник нацизма, который глубоко чужд твоческой идее и куда ближе к либерализму или социализму. Левые, но "элитаристские" мыслители вроде Адорно и Маркузе переживают о судьбе человека в "массовом обществе", но и их размышления ведут к тупику. В 70е консерватизм в англосаксонских странах окончательно смешивается с либерализмом в причудливой "монетаристской" ереси, а в ФРГ и Франции идёт на компромиссы с социал-демократией. Творческий консерватизм снова апеллирует к личности, лишенной всяких иллюзий в отношении будущего. Творческий консерватизм вполне жизнеспособен в условиях постмодерна, он даже более действенен ввиду того, что он избавлен от иллюзий. Он не поддерживает либеральный "правовой" гуманистический проект, так как уже давно похоронил пресловутого "массового человека", эту опору демократии. Поэтому "стирание человека" ему безразлично. Теперь консерваторам нет нужды бороться за запреты, отстаивать нерушимость государства и религии. Им безразлично, будут ли строиться мечети и поощряться педофилия. Для консерватора очевидна именно невозможность вернуться в прошлое, но сообразуясь с личными убеждениями, он может примириться с веяниями современности, не забывая о цинизме при их характеристике. Здесь актуальной становится десадовская критика Просвещения за счёт глумливого абсурдизирования его положений. Консерватор нового века после "победы" либеральных ценностей и демократии, после установления обязательных правил "положительной дискриминации" получил решительные критические аргументы. Либерализм получил наконец-то возможность для своего воплощения, поэтому он на краю гибели. Только теперь отчётливо вырисовывается его деструктивная природа, его исключительная сила критики. Но за ним -- ничего нет. Теперь консерватор может спокойно похоронить социализм и либерализм и устроить по ним молебен. Но это не означает ренессанса государственных и религиозных ценностей. Новый консерватор вполне разделяет недоверие к мощному государству и господствующей религии. Он слишком долго был в творческой изоляции, чтобы сотрудничать с ними. Бюрократические структуры глобального мира нужны либералам и социалистам для "эффективного" функционирования или управления экономикой. Но не консерватору. Он куда ближе к анархизму. К правому анархизму. Поэтому для меня консерватизм в настоящем имеет смысл как правый анархизм и персонализм".

О.: "Что же они теперь будут "консервировать", эти консерваторы?"
 
С.: "В том-то и дело, что они подчёрнкуто деполитизированы и не предполагают повальную "консервацию" ценностей. Надо признать, что и ценности эти скорее воображаемые, связанные с ностальгией. Романтизмом от этого отдаёт -- это правда. Но для меня важно, чтобы "консервативная идея" не дискредитировалась невменяемыми националистами, толпами зевак и хоругвеносцев. Им стоит оставить их родные подвалы. Это в большей степени эстетическая позиция разочарованных идеалистов, благополучно ставших циниками, но не претендующая быть рецептом экономического, политического или культурного облагодетельствования человечества".

Максим Медоваров: "Т.е. всё потеряно и осталось уйти в себя/уйти в леса? Или же ещё имеют смысл попытки "консервативной революции" (даже если они в конечном счёте обречены на неудачу)?"
 
С.: "Да, думаю, слишком многое потеряно. Можно лишь ностальгировать по утраченному, но, разумеется, не полностью растворяясь в этом идеализированном прошлом. Смысл даже исторической "консервативной революции" (Шпенглер, Э. Юнгер, в какой-то мере Дрё ла Рошель) я вижу именно в уходе. Хотя сама по себе она предполагала на первых порах эстетизацию деятельного героизма, её заряд уже с приходом к власти нацистов работал исключительно вовнутрь. Попытки заигрывания с СС барона Эволы я не беру в расчёт. Как ни парадоксально, но эта позиция вполне уместна в рамках "общества потребления", будучи чуткой к критике этого общества как слева, так и справа".

Максим Медоваров: "Полностью согласен".

Комментарии

Mahtalcar аватар

В продолжение - свежая статья

В продолжение - свежая статья Дугина. Как раз об этом.

http://rossia3.ru/politics/russia/svoboda_liberal

Пересмотр привычных идеологических клише и выработка новой Революционной Теории или Всеобщей Теории Восстания чаще всего заставляет обращаться к крайне правым и крайне левым политическим учениям, к национализму (традиционализму) и социализму (коммунизму). От правых берется политическая сторона, от левых - экономическая. В этом - смысл национал-большевизма, Консервативной Революции, Третьего Пути. При этом главным идеологическим врагом оказывается либерализм или либеральная демократия, в которой пропорции являются обратными: левая политика и правая экономика. В каком-то смысле либерализм становится синонимом абсолютного идеологического, политического и духовного противника. Это верно. Но использование термина "либерализм", происходящего от слова "libertas", "свобода", может привести к ложному выводу об отрицании самой Свободы. А вот это уже неверно.

Либерализм предполагает отнюдь не полную свободу индивидуума, но лишь его экономическую свободу. Более того, либеральная философия единодушно отрицает в человеке любые внерациональные, сверхиндивидуальные элементы, считая их иллюзией, пережитком, фикцией. Поэтому либерализм оперирует только с рационально-индивидуалистической формой, с тем "homo economicus", "человеком экономическим", который движим лишь эгоистическим стремлением к благосостоянию, наслаждению, комфорту, обладанию. Все остальные пласты человеческой личности считаются второстепенными и несущественными.

Такое представление о человеке заведомо ограничивает его основополагающую свободу, которая является его видовым достоянием - свободу человека быть, кем он хочет. Эта воля лежит в основании человека как существа преодолевающего, наделенного бесценным даром выходить за рамки своей конкретной ограниченности, причем делать это по своему желанию. Экономическая свобода "открытого общества" есть нечто противоположное подлинной духовной свободе; либерализм рассматривает человека как нечто фиксированное, законченное, озабоченное лишь оптимизацией условий существования, и никак не волевым преображением своей конкретной природы. Фактически, либерализм отказывает человеку в его бытийном достоинстве, приравнивает его к "мыслящему монстру" с абсолютизированным и поставленным в центр всего "эго".

Человек может реализовать свое духовное достоинство только через волевое самопреодоление. При этом есть два пути такой реализации, которые зависят от человеческой склонности. Первый случай называется в индуизме "дэва-яна", "путь богов". В нем духовная свобода воплощается в стяжании высшего "Я", в личном, персональном "обожении", в становлении Сверхчеловеком. Это - путь внутрь. Второй путь - "питри-яна", "путь предков" - имеет отношение к добровольному сплавлению с органическим человеческим коллективом, с социальной группой, нацией, расой, с родом или семьей. В таком случае индивидуум преодолевает свою ограниченность через отождествление себя с новым коллективным существом, с общиной, в которой он растворяется и ради которой живет и умирает.

По мере такой реализации, такого расширения индивидуального горизонта происходит и смещение самого понятия "свобода". С некоторого момента человек начинает прикладывать это определение к той высшей реальности, с которой он постепенно отождествляется. Проще всего это проследить на примере "пути предков", предназначенного для большинства людей (тогда как "путь богов" - дело избранного меньшинства, элиты). Так, человек общины, человек Традиции воспринимает свою индивидуальную свободу через свободу своей семьи, своего рода, своего племени, своего класса, своей страны.

Принадлежность к группе, в которой такой человек видит свое подлинное "я", осознается и переживается тогда настолько полно, что ради свободы органического коллектива человек сознательно приемлет строгую дисциплину, идет на отказ от определенных индивидуальных возможностей, вплоть до готовности умереть за свободу своей общины. Этот момент лежит в основе патриотизма, национализма, служения социальным идеалам и т.д. В данном случае полностью правомерно утверждение: человек не может быть свободен, если не свободен тот народ, та община, к которым он принадлежит и частью которых он является.

В случае "пути богов" свобода имеет еще более абсолютный и сверхиндивидуальный смысл, подразумевающий выход по ту сторону тех ограничений, который ставит перед воплощенным существом космическая среда. Это - идеал "выхода из космоса", становление Абсолютом. Индусы называют людей, осуществивших это, "дживанмукта", "освобожденные при жизни". Для такой категории избранных не существует преград ни в жизни, ни по ту сторону могилы; они облекаются в сияние предвечной славы, и их свобода окрывается как атрибут божества.

Есть, конечно, и промежуточные формы реализации свободы, сопряженные с феноменом "героизма". Герой - это человек, сочетающий "путь богов" и "путь предков". Он совершает невероятные подвиги, приоткрывающие его сверхчеловеческое качество, но во имя людей, во имя общины, нации, государства, класса. Это не аскет и не доброволец, это одинокий революционер, вышедший за условности обычного человечества, но сохранивший органическую связь с той общиной, из которой он возник и на благо которой он отдает свою жизнь. Это тоже путь свободы, подлинной, неотчуждаемой, светоносной, жертвенной.

Ясно, что либерализм не имеет ко всему этому ни малейшего отношения. Он отрицает аскетов как неудачников, коллективистов как слабаков, нуждающихся в "круговой поруке", а героев держит за опасных маньяков и террористов. Начертав на своих знаменах слово "свобода", как в оруэлловской антиутопии, либералы трактуют ее таким образом, чтобы подлинная свобода была исключена из самого определения. Навязывая всем людям необходимость быть в одиночестве, индивидуализм, рационализированный эгоизм, либералы одновременно жестоко вырезают в человеке все идеальное, все духовное, все жертвенное, все то, что выводит индивидуума из экзистенциальной "заброшенности" ("Geworffenheit" Хайдеггера).

Порог свободы сопряжен с самой тайной человеческого вида. Эту свободу никто не может гарантировать нам извне. Ни либералы, ни их противники. Это динамическая траектория нашей судьбы; лишь в действии мы доказываем свое достоинство, лишь в преодолении, в жертве, в героизме, в агрессивном идеализме мы становимся чем-то ценным. Человек - это не цель, это путь между одним и другим. "Человек - это стрела, брошенная к Сверхчеловеку". Такое определение Ницше является кратчайшим изложением антилиберальной, антикапиталистической, антидемократической доктрины.

Не следует идти на поводу у наших врагов, искусственно пытающихся сделать из нас поборников "тоталитаризма", "держиморд", апологетов "полицейского террора" и "всеобщей казармы". Наша цель - свобода: свобода нации от атлантистского ига, свобода труда от оков капитала, свобода гения от диктатуры идиота-чиновника. Свобода быть чем-то большим, чем человек, а значит быть абсолютным человеком, верным тому таинственному завету, которой божество вложило в самый центр нашей души, как миссию, как задание, как цель, что мы все призваны осуществить в жизни или в смерти. Но эта свобода несовместима с душными камерами "общества потребления", с "открытым обществом" шкурных торговцев, желающих застраховаться от всего идеального, чистого, жертвенного, материально немотивированного.  

Mahtalcar аватар

Ну и почему молчим в этой

Ну и почему молчим в этой ветке?

Вот именно потому, Максим, я

Вот именно потому, Максим, я и стал в 1990-х годах национал-большевиком. И заметь, что все мои попытки повернуть то совсем уж резко «вправо» («царские опричники»), то резко «влево» (мой злосчастный Аверинцев здесь) заканчивались очень уж... комично. :-))))
Ну а «правый анархизм» конкретно сейчас - это, как мне кажется, боевой союз юнгеровского «лесника» и «викинга высокого полёта». Если «лесники» снова делают Землю чистой и прекрасной, то «викинги высокого полёта», подобно страннику Одину, крестоносцам и конкистадорам, отправляются странствовать в глубины Вселенной и постигать её мудрость.
И если какой «правый анархизм» возможен ныне, то только тот, который беспощадно бьёт по сопатке Буржуа — то есть народнический, социалистический и революционно-консервативный. Потому и бездарно облажались все эти «нацдемы», когда заявили, что они, мол, «горбачёвцы».
«Евразийский фалангизм» я также мыслю как синтез социал-консервативной государственности и «правой анархичности», под которой я понимаю Стратегию Сопротивления в условиях Капиталократического Диктата, «обслуга» которого очень даже может быть как «правой», так и «левой». Да и обожаемая мной немецкая КР-индастриал команда VON THRONSTAHL именно такую позицию и занимает ныне. Потому и в ссылках на её сайте обнаруживаются ссылки на сайты европейских национал-анархистов. 

Видишь ли, Максим,

Видишь ли, Максим, национал-большевизм то как раз и не предполагает «уход в себя» (хотя самурайская этика воина-одиночки ему всё-таки присуща). Он ведёт сражение на всех возможных (и невозможных) участках фронта. Он формирует «красные армии», «ордена», «братства», «партизанские отряды», «пролетарские ячейки» и т.д. Он, если угодно, из грубой людской массы создаёт Орден Тамплиеров Пролетариата. Национал-большевизм — это не только поразительная по силе и пророческим озарениям «третья позиция», но и оптимизм Воина, сражающегося за Правое Дело. Я вот, например, веду своё личное сражение за «параллельный Советский Союз». И я знаю, что именно в нём возможен мой «Мир Полудня». Потому и беру на вооружение Юнгера и Ефремова.  

Ну и опять же у Бердяева в

Ну и опять же у Бердяева в его статье "Мысли о консерватизме" верное направление есть:

"Смысл революций понятен лишь в связи с прошлым, лишь на большей глубине, чем та, на которой их обычно обсуждают. И революции совсем не то означают, что мнят о них их поверхностные идеологи и их одержимые деятели. Духовные плоды революций бывают совсем неожиданными. Так русская революция, которая была роковой и неизбежной, сделает возможной возникновение в России здорового, творческого, идеалистического консерватизма, прогрессивного консерватизма, допускающего самые широкие социальные реформы и самое глубокое перерождение общественности. Я имею в виду консерватизм нового, пореволюционного типа. Этот новый консерватизм будет связан у нас с пробуждением национальной стихии, с чувством русской истории и с обращением к религиозным основам жизни. Он будет радикально отличаться от старого официального консерватизма, как и от старого официального национализма. В жизни политической и социальной он примет формы национальной демократии в отличие от демократии революционной. Он должен будет признать примат духовной культуры над политикой, т. е. пойти вглубь, преодолеть революционную поверхностность. Чисто революционное миросозерцание всегда имеет уклон к материализму или позитивизму. И все попытки соединить революцию с религией поражают своей поверхностностью и натяжкой, в них всегда религия обращается в средство. Правда же консерватизма всегда связана с признанием воли Божьей, как стоящей выше всякой воли человеческой. Необходимо подчеркнуть, что я все время имею в виду чистую идею консерватизма как одно из начал человеческого духа. Эмпирический консерватизм может являться в самом неприглядном виде и быть великим тормозом в развитии жизни, гасителем всякого творческого порыва. Консервативное начало человеческого духа, обращенное к истокам и отчей ипостаси, к бытийственной глубине, должно сочетаться с творческим началом, обращенным к грядущему, к неведомой дали. Только в этом сочетании — полнота истины. Всякая косность, инерция должна быть расправлена и побеждена творческим порывом. Но сама революционность не есть такой творческий порыв, она есть лишь болезнь роста. И мы особенно больны от того, что у нас не было настоящего консерватизма. Он должен еще быть вызван к жизни, он предполагает творческое усилие духа. Русский революционизм означает инерцию и несвободу мысли, самую горестную бедность идеями. Настоящий, глубокий консерватизм будет означать эмансипацию мысли, обращение к более глубоким и оригинальным идеям, в которых мы так нуждаемся на великом историческом переломе. В идейном убожестве революционизма, в бедности и пустоте революционной мысли нельзя долго жить и дышать. Нужно обратиться к какой-то большей глубине и из нее черпать вдохновение и творчество. Мы быстро впадаем в революционный маразм".

Полковник Клаус фон Штауффенберг, Максим, был ведь тоже консерватором и, как я писал, членом элитарного кружка Стефана Георге. Но он то "в себя" не ушёл, а отправился взрывать Гитлера. Хотя мог бы и отправиться во "внутреннюю эмиграцию". Но он этого не сделал.

Mahtalcar аватар

Так и Юнгер имел прямое

Так и Юнгер имел прямое отношение к заговору Штауффенберга. Причем в те самые годы, когда он уже называл себя "внутренним эмигрантом" и когда он написал "На мраморных утесах".

"Новое средневековье" Бердяева - книга великая, хотя её величие несколько умаляется тем, что в те годы похожие книги писали многие, и не он первый. Но потом, в 30-е, Бердяев откровенно струсил и удрал в кусты. Да не просто в кусты, а еще и поливал помоями своих прежде самых верных соратников. Очень показателен случай с Вл.Н. Ильиным.