istbv-fomin-genesis


Олег Фомин

«БРОНЗОВЫЙ ВЕК». ГЕНЕЗИС И ЭВОЛЮЦИЯ

     В качестве традиционалистского журнала «Бронзовый Век» начинается с 1995 года. Однако потребовалось ещё какое-то время, чтобы это направление выкристаллизовалось в тотальную доминанту. Перед нами всегда стоял экзистенциальный выбор ухода в единичное и выхода во всеобщее. В конце концов нам стало ясным: гносеологический изоляционизм (читай — «обособленность») абсолютно совпадает с этим безграничным взаимопроникновением. Такую метафизику восприятия до известной степени можно отождествить с метафизикой секты. И в последнем случае мы имеем перед собою совершенный инструмент жёсткого дуалистического антогонизма и бесконечного деления. Но пусть современный мир не строит иллюзий: путём деления мы размножаемся, ведь, цитируя Грановского, «раз вам ясна моя отличность, смело допустите мою тождественность, происходящую во время творческого акта». А тождественность есть на самом-то деле ни что иное как знак взаимоуничтожения. Если вещь равна вещи, то она не существует. Действительно, если всё есть всё, то нет ничего. Таким образом, мы определяем повтор как стремление сделать существующее несуществующим. Подобное движение представляется нам восходящим уже хотя бы в силу семантического наполнения латинского глагола ex-stare, калькой с которого является русский глагол «существовать». На последнее, между прочим, указывает Рене Генон в книге «Многообразие состояний бытия» (введение из которой напечатано в последнем номере журнала). «Существовать» — это значит гораздо меньше, чем «быть». Следовательно понятия «не-быть» и «не-существовать» могут пересекаться, а могут и не. И вот такое-то уникальное бытие, не являющееся в то же время каким бы то ни было существованием (то есть проявлением) на самом-то деле совпадает для нас с основной функцией поэзии. Нашей поэзии. Поэзии-магии, теургии, знаменующей освобождение световых ангелических существ из оков низших материальностей.
     Однако, наша задача в создании не просто тождественных отношений в поэзии, но отношений подобия, так как подлинная поэзия подразумевает неравенство стихотворения самому себе. Хорошо, всё это так, но как это осуществимо технически? Очень просто. Повтор как основная функция поэзии. Ритм и рифма есть воспроизведение единого поступательного движения, предполагающего восхождение по ступеням сверхэротических энергийно-световых ангельских иерархий. Аллитерация, паронимическая аттракция, любой звуковой повтор есть такого рода ступень. Форма поэзии древности основана именно на этом. Магизм, священная эвокация: это то, что почти полностью утрачено современной профанической поэзией. Вернее тем, что уже перестало поэзией быть. И мы сталкиваем их с парохода современности безо всякой гуманистической жалости.
     Последующие ступени восхождения подобны этой. Они суть синтагматические и парадигматические повторы. В конце концов не остаётся ничего иного кроме чистого повтора, чистой теургии, минимализма пространства, принципиально дифференцированного и выпукло-вогнутого, участвующего в этом световом сверхэротическом соитии, объединяющем предельно левое и предельно правое.
     Конечно же, такой подход мы распространяем не только на поэзию. Но поэзия есть главный вектор нашей сверхэротической онтологии. И, разумеется, «Бронзовый Век» всегда был прежде всего журналом стихов. Но не стоит думать, что мы просто одни из многих (или даже — из немногих). Мы — уникальны. Кроме нас в современной поэзии нет ничего. Всё, что там осталось — пост-советское или пост-модернистское бормотание, постепенно сходящее на нет. У них есть единственная возможность воспринять жизнь — интегрироваться в нас.
     Однако то, что в современной поэзии кроме нас нет ничего, ещё не означает того, что есть мы. В каком-то смысле мы существуем лишь виртуально, лишь наше чаянье живёт в этой ситуации постисторического размывания, расползания, вялотекущей центробежной энтропии. «Бронзовый Век» — это не просто название одной из литературных тусовок. Наша поэзия против литературы. «Бронзовый Век» — это новый поэтический эон, имя которого совпадает с именем эпохи героев, людей с жестоким онтологическим стержнем в позвоночнике. В связи со сказанным выявляется вся юмористичность и откровенная пародийность заявления литературоведа Бетаки о том, что Бронзовым веком в русской поэзии была поэзия Вознесенского, Евтушенко и Рождественского. Это, конечно же, абсолютно не так. И даже если это было бы так, то это следовало бы в корне изменить.
     Итак, мы виртуальное поэтическое направление. Но журнал-то отнюдь не виртуальный. Вот он, журнал-то, вполне конкретный, осязаемый. Всё дело в том, что это издание в определённом смысле слова было эманацией нашего чаянья, нашей некоей интуиции, если хотите, нашего эгрегора. Уже с первого номера (а это был ноябрь 1993 года) «Бронзовый Век» проявился как нечто неравное самому себе. И потом уже было неважно наше магистральное направление: эстетизм ли, мистицизм ли, традиционализм ли. «Бронзовый Век» оказывался больше суммы своих слагаемых. Что-то не совпадало в контрольной сумме. Ага, подумали мы, здесь вирус! Но где этот «вирус» — было решительно непонятно. Каково же было наше удивление, когда «вирусом» оказалось само название! Значит оно совпало с какой-то реальной ситуацией во времени. Значит именно оно сделало нас чем-то иным по отношению к тому, чем мы были на самом деле. Именно поэтому за нами будущее. Перед нами — прошлое. И все мы движемся в небывалое поэтическое пространство, где многоочитой спиралью вздымается к Высшему Престолу сверх-эротический монолит сердечного зелёного цвета.


 

[статьи по истории «Бронзового Века»]