Гераклит

Философия Гераклита в восприятии русских философов XX века
(П.А. Флоренский, В.Ф. Эрн, А.Ф. Лосев)

Доклад в ЦКИ МГУ (2010)

Как известно, М. Хайдеггер написал о Гераклите едва ли не больше всех. Но он был не первым и не единственным, кто в XX веке обратился к «тёмному философу» и посмотрел на него «справа», с позиций сакрального мышления. В самой Германии учение Гераклита оказало огромное влияние на такого классика консерватизма и традиционализма, как О.Шпенглер. В 1904 г. 24-летний Шпенглер защитил диссертацию по философии о Гераклите. Защитил не с первого раза: ученый совет был недоволен оригинальностью мыслителя, тем, что он игнорировал работы авторов XIX века о Гераклите. Ключевыми идеями этой и последующих работ Шпенглера о Гераклите были следующие: 1) о кардинальном и непреодолимом различии между эллинской и новоевропейской философией; 2) о промежуточном положении досократиков между сакральной мудростью «тёмных веков» и вырожденческой философией эпохи поздней классики и эллинизма; 3) о жреческом, орфическом происхождении Гераклитовой мудрости (через тайное учение эфесских жрецов); 4) об уникальности, нетипичности Гераклитовой философии хаоса по сравнению с более гармоничной метафизикой милетской школы; 5) отказ от привычной трактовки идей Гераклита как диалектики противоположностей в пользу учения о вечности и тождестве; 6) указание на роль аристократического, кшатрийского индивидуализма мыслителя.

Таким образом, Шпенглер задал тон восприятия Гераклита традиционалистски ориентированными мыслителями XX века. Но это восприятие было различным в России и на Западе. В нашей стране в самом начале прошлого века независимо от Шпенглера большое внимание уделял Гераклиту П.А. Флоренский. Он ставил Гераклита необычайно высоко, называя его первым, кто осмыслил антиномичность, пронизывающую мир. Флоренский называл ум Гераклита «трагическим и, кажется, едва ли не из самых чутких к правде меж всех философов в древности. По крайней мере, у него не было внутренней черствости, от которой слишком часто мертвеет душа профессиональных мыслителей… И, как говорили, он всю жизнь проплакал над трагичностью себя и мира». Флоренский, в свойственной только ему манере, отметил два полюса, к которым тяготела мысль Гераклита. Первый – это Истина, мировая Мудрость, единая для всего мира и им управляющая, имеющая нечеловеческое происхождение. Здесь Гераклит был солидарен с Парменидом, здесь оба они были предшественниками Платона. Но, в отличие от элеатов, Гераклит видел не только совершенную и абсолютную гармонию Логоса (который Флоренский отождествлял с Богом-Словом, Христом), но и «разрозненность, раздробленность и антиномичность нашей земной юдоли… внутреннюю вражду мира». По мнению Флоренского, если у ап. Павла осознание этого раздора и искажения мира выступает уже примирённым и преодолённым, то у Гераклита диалектика войны вещей предстаёт в чистом виде: из борьбы противоположностей рождается гармония, как если натягивать и ослаблять струну лука или лиры.

«Мир трагически прекрасен в своей раздробленности. Его гармония – в дисгармонии, его единство – в его вражде», – писал Флоренский в «Столпе и утверждении Истины». С печалью говоря о том, что основная масса людей не понимает диалектики и единства противоположностей, о. Павел с глубоким уважением указывал на тех философов, которые продолжали линию Гераклита. Это Платон, Николай Кузанский, Спиноза, Фихте, Шеллинг, Гегель и особенно Ницше. Но все они, отмечает Флоренский, использовали слово, впервые введённое именно эфесским философом: ?????????, «противоречие». Правда, ряд исследователей полагал, что это описка позднейших переписчиков, а у Гераклита стояло «подхождение» или иное слово. Однако если бы у Гераклита и не было слова «противоречие», его стоило бы выдумать, полагал о. Павел.
В работах Флоренского можно найти и другие упоминания о Гераклите. Например, о «сухой душе» мудреца как иерархически упорядоченной душе. В данном фрагменте, кстати, Флоренский вслед за «тёмным философом» противопоставляет Сушу анархическому Морю: «водная душа» – от лукавого. В 1914 г., осмысляя Православие как полное раскрытие потенциала язычества, Флоренский без колебаний включает Гераклита в число пророков о Христе-Логосе, чьи изображения могут и должны помещаться в притворах храма, наряду с иконами ветхозаветных пророков.

Наконец, к 1918 г. относится характеристика Флоренским места Гераклита в истории эллинской философии. С одной стороны, мыслитель, предвосхищая Хайдеггера, противопоставляет два внешне схожих «философских треугольника». Античная триада: Гераклит, Парменид, Платон – ориентирована на Бытие и взыскует Богочеловечества. Триада Модерна: Юм, Вольф, Кант – отрицает онтологию, ориентирована на гносеологию и мораль и ищет человекобожия («автономной личности»). Переходя к вопросу о конкретных истоках философии Гераклита и досократиков вообще, Флоренский называет её стоянкой на полпути между сакральной метафизикой орфиков и Гесиода и рационализированной философией греческой классики. Содержание ранней эллинской философии, по Флоренскому, практически совпадает с содержанием античной религии, и отличается лишь страстью выделиться из неё, стать не-религией. Это удаётся в классический период, но в итоге «не уйти философии от самоё себя», и в неоплатонизме она, наконец, возвращается на свою душевную родину.

В те самые годы, когда Шпенглер и Флоренский писали о Гераклите в своих работах, эту же тематику впервые затронул младший соратник о. Павла – А.Ф. Лосев. В процессе подготовки диссертации в Московском университете в 1915–1916 гг. он написал три статьи: «Эрос у Платона»; «Происхождение греческой трагедии» (высоко оценённую как творческое развитие концепции Ницше); и «Эволюция пессимизма в греческой политической литературе». В последней статье молодой магистрант Лосев установил связь между героическим пессимизмом ряда Гераклита и его аристократическими, антидемократическими убеждениями.
Долгие годы Лосев (с 1929 г. – тайный инок Андроник) писал «в стол». Лишь в 1962 г. увидел свет первый том «Истории античной эстетики» – «Ранняя классика» (приходилось философский труд маскировать как эстетический). Гераклиту была посвящена отдельная глава. Начинается она с утверждения, что за «архаически-торжественной темнотой» эфесского философа «скрыт тщательно выработанный стиль», но для мистиков эта темнота яснее солнца. Суть учения Гераклита Лосев усматривает отнюдь не в борьбе противоположностей или о взаимном перетекании вещей, но в самой его поэзии, «сочной, густой, прекрасно-безысходной», которую невозможно адекватно передать философскими категориями: «Если философию понимать как оперирование отвлеченными терминами и понятиями, то Гераклит совсем не философ… с таким же успехом подобную терминологию можно было бы извлечь, например, из произведений Пушкина, Лермонтова или Тютчева, у которых ведь сколько угодно можно найти образов, связанных с текучестью жизни и с совмещением в ней противоречивых определений». Далее Лосев (как уже отметил В.И. Карпец) определил стиль сочинений Гераклита как «абстрактно-всеобщую мифологию».

Затем он разбирает термины, употребляемые Гераклитом, и также отказывается от их привычного толкования. Так, огонь он трактует не как субстанцию вроде первовлаги Фалеса или воздуха Анаксимандра, но как архетип материи и структуру мира (ещё не расчленённую на форму и содержание). Логос Гераклита – также структура вещей; он «не есть просто философская категория и предмет разума; это, кроме того, еще и физическое тело и мифическое существо», заимствованное им из мистерий храма Артемиды Эфесской (прямая отсылка к «Закату Европы» Шпенглера, который Лосев хорошо знал). «Бесполезно приписывать Гераклиту те или иные новоевропейские философские ярлыки, – повторяет Лосев. – У нас просто нет таких терминов, чтобы можно было ими изобразить существо гераклитовой эстетической философии». Неправы, по Лосеву, и философы Нового времени, толкующие Логос как безличный внешний закон природы, и христианские богословы вплоть до С.Н. Трубецкого, отождествляющие гераклитовский Логос с Богом Словом: вопросами всей позднейшей философии Гераклит задаваться просто не мог.

Касаясь таких выражений Гераклита, как «натянутый лук и стрелы», «лира» и «вечность как играющее дитя», Лосев также видит в них не метафоры, но саму плотяную реальность. Хаос зол и в то же время осмыслен, как игра в шашки: потому игра ребёнка есть чистая и невинная игра хаоса самого с собою – хаоса, не знающего о грехопадении. Наконец, и противопоставление сухой души мудреца (освещенной огнём и излучающей его вовне – здесь Лосев видит истоки позднейшей метафизики света) и влажной, чувственной души глупца вновь выводит нас на проблематику Моря и Суши, уже представленную у Гераклита в зародыше. Красноречиво намекнув, что у него есть и иные соображения насчёт играющего ребёнка, Лосев возвращается к очищению мысли Гераклита от позднейших толкований.

Конечно, в каком-то смысле Гераклит говорил о скрытой гармонии «вечного хаоса бурлящих противоположностей». Но утверждать (как до сих пор делается во всех справочниках и пособиях), что главное у Гераклита – диалектика противоположностей, – было бы совершенно неверным. Хотя Гераклит и говорил иногда об изменчивости и взаимном переходе явлений, но гораздо чаще подчёркивал единство, тождество и вечность, лежащие в основе всех изменений и сами не изменяющиеся: «Мало кому приходит в голову та несомненная истина, что безразличная текучесть противоположностей трактуется Гераклитом именно как нетекучий Логос (как бы ни понимать здесь этот последний)». «Противоположности существуют в одном и том же», – говорится в изречении Гераклита, не вошедшем в сборник Дильса. Интересно, что здесь Лосев совершенно самостоятельно пришёл к тем же выводам, что и молодой Шпенглер в своей диссертации, не принятой академической философией, а именно: учение об изменении и становлении у Гераклита – третьестепенно, на первом плане – учение о тождестве и постоянстве. Шпенглер был первым в мире, кто отверг традиционное «гегелевско-дильсовское» прочтение Гераклита, Лосев – вторым.

«Мировая популярность Гераклита, несомненно, послужила ему во вред. О Гераклите считали нужным высказываться почти все философы, навязывая ему то, что было в их собственном кругозоре… При этом упускали из виду, что учение Гераклита является глубоко своеобразным, совершенно непохожим на новоевропейскую философию; и было бы бесцельным занятием присоединять к уже существующим бесчисленным ярлыкам для Гераклита еще один новый», – отмечал Лосев. Он предлагал отбросить груз позднейших (от Платона и Аристотеля до Секста Эмпирика и Кирилла Александрийского) сведений о Гераклите и обращаться только к его подлинным изречениям. Лосев показал на конкретных примерах, как точнее переводить искаженные более поздними философами цитаты Гераклита: не «покоится», а «ожидает»; не «превращение», а «поворот». Не произносил философ и хрестоматийную фразу про реку, в которую нельзя войти дважды; искажены позднее были и его слова о Логосе и воспламенении мира. Диалектика Гераклита столь же отлична от диалектики Гегеля, как «атеизм» чёрного мага Демокрита отличен от атеизма вульгарного материалиста Бюхнера. Вместе с тем, учение о вечном движении мира, о Логосе как внутреннем законе вещей, о божественности огня, как показывает Лосев, присуще всем досократикам в равной мере, и Гераклит здесь не уникален. И учение о противоположностях, и учение о тождестве всего у него даны только интуитивно и ничуть не в большей степени, чем у других досократиков. В чём же тогда уникальность Гераклита и его притягательность?

В его лирическом и трагическом пафосе, отвечает Лосев. В его аристократическом презрении к людям, которые не умеют слушать Логос и «видят счастье в наслаждении, как быки в пожирании гороха». Гераклит – консерватор, барин, кшатрий на покое, подобный Константину Леонтьеву, Шпенглеру или Эволе. Он презирал не только окружавших его эфесских грубиянов и наглецов, но даже Гомера, который был «мудрее всех эллинов, взятых вместе». Люди настолько ничтожны, что «им не было бы лучше, если бы исполнились все их желания». А потому Гераклит постоянно грозил им: «Суд над миром и над всеми в нём совершается через огонь! Грядущий огонь будет судить и осудит!». Ибо этот огонь есть в то же время и судьба, и вечность, и играющий ребёнок – мировая гармония и хаос в одно и то же время, хаос, уже беременный Логосом. Единственный из досократиков, Гераклит отказался от оптимистического взгляда на космос и не побоялся заглянуть в глаза хаосу. И боги и люди смертны, это лишь накипь среди круговорота вещей, порождаемого хаосом. Каждая отдельная вещь имеет трагическую судьбу, рождается и умирает. «Неумолимая последовательность мысли и гордое дерзание», – вот что, по Лосеву, отличало Гераклита от других досократиков и роднило его с позднейшими консерваторами и традиционалистами: «Он был противником всего недодуманного, всего компромиссного, всего слабого, жалкого, трусливого, беспомощного и поверхностного». «Наиболее вероятной спецификой философии Гераклита является беспощадное додумывание до конца антиантропоморфного гилозоизма. Отсюда его трагический пафос, отсюда его торжественная и в то же время нервозная темнота, отсюда не сводимый ни на какую абстрактную теорию символизм, отсюда и возможность, а может быть, даже и необходимость бесчисленно-разнообразных трактовок его философии». Так в эфесском философе, жившем в эпоху демократизации Эллады, совместились противоположности: уча о равенстве всех вещей перед лицом огненного суда, в то же время остался аристократом и царём по духу.
Эстетику Гераклита, по Лосеву, тоже невозможно перевести на язык европейской философии, ибо в ней красота является одновременно и огнём, и Логосом, и умом, и гармонией, и играющим дитём, и космосом, и луком, и молнией, и войной: всё это – «одна и та же величественная и мрачная, трагическая и невинная и в то же время весёлая картина вечности, ритмически вспыхивающей из лона слепой судьбы». «Вся гераклитовская философия и эстетика исходит из полного отождествления общего и единичного, внутреннего и внешнего, логического и материального, идеального и реального», – указывает Лосев и делает вывод, что «тут перед нами своего рода символический материализм или материалистическая символика», т.е. то же самое, как определяли свою философию сами Флоренский и Лосева. Именно «этот тип редкостного символического мышления» Гераклита Лосев и называет его главной отличительной особенностью, по сравнению с которой все остальные его прозрения кажутся второстепенными.
Подводя итоги, в «Истории античной эстетики» Лосев впервые дал и свою оценку историческому месту Гераклита: «В досократике не было философии более глубокой и яркой, чем философия Гераклита, и, вероятно, никто больше Гераклита не понимал трагической и величественной красоты периодически вспыхивающего космоса». Но Гераклит не мог понять, что его философия уже означала начало перехода «от мифоса к логосу» (так дословно у Лосева!). Однако он в своей «скорбной, трагической» эстетике прозревал и иное: мир возник от недостатка, от умаления Огня: «Когда же мир гибнет в мировом пожаре, то первоогонь насыщается, восстанавливается и возвращается к своей полной и бесконечной силе. Это величественно и красиво. И это – мировая трагедия». Так Гераклитов пессимизм оборачивается «беспечальной и наивной бодростью философского самочувствия, с каким-то никогда не убывающим и торжественно-спокойным жизнеутверждением». Ничего из этого не осталось уже у прямых последователей Гераклита: Псевдо-Гиппократ, Кратил и Эпихарм опошлили учение Гераклита и извратили его, подменив объективную поэзию субъективной прозой, натурализмом, релятивизмом и скептицизмом.

Продолжение этой мысли мы находим в «Истории античной философии в конспективном изложении», изданной уже после смерти Лосева, в 1989 году. Здесь выделяются три этапа античной философии: мифология (когда в мире как целом не выделялись объект и субъект), философия досократиков (когда мир был понят как объект, но ещё не было субъекта) и классическая философия (когда произошло рождение субъекта). Поэтому-то, указывал Лосев, Гераклит понимал космос гилозоистически, а его диалектика была интуитивной: понятия огня, Логоса, становления не образовывали систему категорий. Как и у других «ранних классиков» с их учением о Космосе, состоящем из пяти стихий, пишет Лосев, «здесь нет учения о субъективной стороне действительности, здесь нет никаких других сторон действительности, и потому это есть объективная субстанциальность, установленная при помощи абстрактно-всеобщих категорий». Но Гераклит вместе с тем завершает период ранней классики, наиболее полно схватив диалектику материи и формы, которые пребывают нераздельно и неслиянно.

В заключение хотелось бы вновь указать на некий параллелизм в развитии русской и немецкой философии традиционалистского толка в XX столетии: мысли Флоренского и Шпенглера о Гераклите были записаны одновременно; синхронно (и независимо друг от друга) шла деятельность Лосева и Хайдеггера. Один – самый плодовитый философ XX века в России, другой – на Западе. Неудивительно, что с 60-х годов Лосев обращал внимание на работы Хайдеггера. С ними его знакомили очень разные люди, в их числе германист и музыковед А.В. Михайлов и философ В.В. Бибихин – два исследователя и переводчика Хайдеггера, занявшие позже диаметрально противоположные позиции. Любопытно, что в 70-е годы Лосев играл с маленькой дочерью Бибихина матерчатой обезьяной, которую они ласково звали «доктор Мартин Хайдеггер».
Разумеется, хорошо известно, что в дальнейшем очень многие люди, близкие некогда к Лосеву, двигались в совершенно неверном направлении, допуская даже сознательное искажение мыслей Хайдеггера (переводы того же Бибихина). История предательства философии Флоренского и Лосева их учениками ещё не написана, хотя она не менее трагична, чем извращение идей Гераклита Псевдо-Гиппократом, Кратилом и Эпихармом. Увы, схожих примеров из жизни других мыслителей и ученых можно привести очень много. Конечно, сам великий инок-слепец Андроник не может нести ответственность за последующую эволюцию своих учеников.

Для нас важно другое: сам факт параллельного развития одних и тех же мотивов у русских и европейских философов-консерваторов и потрясающий момент их «узнавания». Особого внимания заслуживает эпизод, когда В.И. Скурлатов (позже пострадавший от рук «либералов от философии» за свои проекты мобилизации и военизации советского общества) в 1962 г. читал слепому философу вслух двухтомник Хайдеггера. Лосев был взволнован: ещё бы, прямой ученик Гуссерля (кумира лосевской молодости) пишет о досократиках! Тем не менее, размышления Хайдеггера о технике и о западном нигилизме Лосев понял и принял легко: в конце концов, он давно был знаком с «Закатом Европы» Шпенглера и сочувствовал подобным идеям.
Но мысль Хайдеггера о том, что греки не столько «видели» мир, сколько «слышали» его, Лосев принять не мог, оставшись верным шпенглеровской концепции телесной интуиции античности. «Хайдеггер превращает греков в каких-то мусульман», – воскликнул Лосев, противопоставив «услышанного Бога» семитов и «увиденного Бога» православных. В Начале было, есть и будет Слово, настаивал философ. Только после Слова «да будет!» (Sein) – рождается Dasein (мировая душа), Сущее, отчуждающая мир от его Источника. Вместе с ней рождается и образ – Свет; прежде же «земля была безвидна и пуста». Таким образом, Слово (Логос) творит мир. Соглашаясь с введённым Хайдеггером противопоставлением Sein и Dasein, Лосев считал, что они в конце концов должны пересечься. Их абсолютное противопоставление у раннего Хайдеггера он считал наследием кантовской «Критики чистого разума», а самого Хайдеггера – плотью от плоти западной философской традиции Декарта – Канта. Ответ на кантовский вопрос: как вообще возможны априорные синтетические суждения – по Лосеву, «предопределяет всё остальное философствование» западных мыслителей XIX – XX веков.

«Вся мыслящая рать, включая Хайдеггера, так или иначе осваивает кантовскую “евклидову философию”, чтобы с её плеч постигнуть открывшуюся недавно “неевклидовость” бытия и мышления. Не пройдя этих школьных ступеней – ничего не понять в свершающемся современном познании мира, человека, истории и Бога. Француз Декарт придал философствованию рационалистический вид и своим знаменитым “cogito ergo sum” предопределил современную постановку вопроса о соотношении мышления и существования, Фрэнсис Бэкон и другие английские философы исходили из наблюдаемого или эмпирического, а вскоре немец Кант синтезировал рационализм и эмпиризм, глубинно исследовал работу разума и вообще совершил “коперниковский переворот”, поставив Солнцем философии познающий субъект. Если Канта считать Коперником философии, то великого феноменолога Эдмунда Гуссерля можно назвать её Лейбницем, а Хайдеггера – её Ньютоном», – вынес свой приговор Лосев. Обращаясь непосредственно к античным первоистокам философии, вплоть до Гераклита, он полагал, что Бытие и Сущее должны пересечься, и Бытие сможет стать предикатом, вопреки Канту.

И чудо свершилось – в те самые дни 1962 года, когда Лосев произнёс эту фразу, Хайдеггер написал статью «Тезис Канта о Бытии», а ещё позже пришёл-таки к убеждению, впервые высказанному русским философом: Кант неправ, Бытие может быть предикатом, только «не реальным (онтическим), а трансцендентальным (онтологическим)». Только так и возможны априорные синтетические суждения. Таким образом, Хайдеггер пошёл до конца и отверг парадигму Модерна, парадигму Декарта и Канта – «столпов злобы богопротивной». В юности два философа-гуссерлианца, Лосев и Хайдеггер в конце жизни вновь сошлись в своих выводах, как ранее сошлись в своих выводах два великих математика, Флоренский и Генон.

Вот так, по выражению о. Павла Флоренского, «концы и сходятся». Конечно, мы видим, что трактовка наследия Гераклита у разных философов традиционалистского толка несколько отличается. Например, Шпенглер и Лосев считали, что Логос Гераклита не имеет совершенно ничего общего с Логосом Нового Завета, а оба они – с понятием ratio в новоевропейской философии. Ж. Дюран, напротив, усматривал корни убийственного рассудка Нового времени уже в Логосе Гераклита и Платона. Но русская мысль, русская философия и здесь проявила свои уникальные особенности.

Подлинно самостоятельная русская философия – а если она и началась, сколько-нибудь выделившись из русского «родимого хаоса», то началась именно в лице В.Ф. Эрна, Флоренского и Лосева – исходила из противопоставления православного логизма западному рационализму. Это ярко проявилось в эпизоде, вошедшем в историю как «борьба за Логос» (1909–1915). Когда в 1909 г. сторонники современной западной философии и наследники В.С. Соловьёва объединились и стали издавать журнал «Логос», с резким протестом выступил Эрн. Он призвал к коренной ревизии соловьёвского наследия и заявил, что сторонники парадигмы Нового времени не имеют никакого права присваивать себе название «Логос», им не принадлежащее. (Ситуация повторяется: в начале XXI века журнал «Логос» вновь издают либералы-западники.) Нерусский по крови, Эрн выступил более чем русским по духу, когда сказал, что русская философия уже есть, и содержится не в трактатах, а в поэзии и даже событиях личной жизни наших святых, наших писателей, наших поэтов. Нашу философию нельзя просто записать на бумаге, и другой философии у нас нет. С точки зрения Запада, русская «философия» – это вовсе не философия, так же как и Гераклит для них – всего лишь «недофилософия» (Б. Рассел). Но нет и не может быть у Запада монополии ни на Логос, ни на философию.

Тогда, в 1909 г., в ответ Эрну послышались обвинения в подмене философии национализмом, религией, поэзией, мистикой, на что мыслитель спокойно отвечал, что его оппоненты просто не вышли за пределы западной антионтологической парадигмы мышления, парадигмы Декарта и Канта. Этот спор обострился в 1915 г., и снова по одну сторону баррикад оказались Н.А. Бердяев, С.Л. Франк, А. Белый, П.П. Перцов и многие другие, желавшие лишь приспособить западную философию к русским условиям, т.е. застрять в археомодерне. А по другую – Эрн, Вячеслав Иванов, Флоренский и Лосев, абсолютно осмысленно отвергшие парадигму Модерна как таковую, продумавшие её до конца и первыми в России предложившие осознанный выход за её пределы (и за пределы археомодерна также). И выход этот предусматривал, что совершенно неслучайно, непосредственное обращение к Гераклиту.

Литература:
1. Белый А. Неославянофильство и западничество в современной русской философской мысли // Славянофильство: pro et contra. Творчество и деятельность славянофилов в оценке русских мыслителей и исследователей: Антология. СПб., 2006. С. 719–724.
2. Лосев А.Ф. История античной философии в конспективном изложении. М., 1989. 203 с.
3. Лосев А.Ф. История античной эстетики. В 8 т. Т.1. Ранняя классика. М., 1963. 583 с.
4. Скурлатов В.И. Постигая Хайдеггера. Предисловие // http://panlog.com/docs/heidegger.doc.html
5. Тахо-Годи А.А. Лосев. М., 2007. 534 с.
6. Флоренский П.А. Столп и утверждение Истины: опыт православной теодицеи. М., 2005. 633 с.
7. Флоренский П.А. Философия культа: опыт православной антроподицеи. М., 2004. 685 с.
8. Франк С.Л. О национализме в философии // Русская мысль. 1910. №9. С. 162–171.
9. Франк С.Л. Ещё о национализме в философии. Ответ на ответ В.Ф. Эрна // Русская мысль. 1910. №11. С. 130–137.
10. Шпенглер О. Закат Европы / пер. И.И. Маханькова. В 2 т. М., 2004.
11. Эрн В.Ф. Культурное непонимание. Ответ С.Л. Франку // Русская мысль. 1910. №10. С. 116–129.
12. Эрн В.Ф. Нечто о «Логосе», русской философии и научности // Московский еженедельник. 1909. №29–32.