ЧЕРТОГОН

Комментарии

admin аватар

Очень сильный фильм.

Очень сильный фильм.

Администратор портала "АРТАНИЯ"

а по какому сильному

а по какому сильному  рассказу... Лесков это всё-таки действительно наше всё... И до сих пор недопринят, недооценён, недочитан... 

admin аватар

это верно

это верно

Администратор портала "АРТАНИЯ"

я так и не могу понять до

я так и не могу понять до конца этой причины - почему Лескова столь упорно хотят "зомолчать", "затереть"... при чём на протяжение всего времени существования его вещей... все не желают замечать - свои, чужие, все... а чуть проснётся к нему интерес - сразу тушат.. 

...

...

Ключарь аватар

Пергамский алтарь в начале в

Пергамский алтарь в начале в ресторане. про этот альтарь даже апостол Павел писАл...

 зри в корень "Ур"

да.. весь фильм (рассказ)

да.. весь фильм (рассказ) сплошная разноуровневая кодировка... Пергамские фигуры - пройти фазу богоборчества  (и внутри себя и снаружи) и выйти из неё... если не выйдешь, то как мыслит "младой философ" - "цивилизация построившая всю эту красоту погибнет"..

об инициатическом плане в "Чертогоне"

 

взяла отсель - http://wake-up-2008.livejournal.com/144631.html (не понимаю, что с редактором, почему поле тут под текстом чёрное, если кто из модераторов может - исправьте пожалуйста)

ЧПТ: испразнение беса чужеумия

 

 

Чертогон, иже беса чужеумия испраздняет

Тут я хотел бы привести пример из русской литературы – рассказ Лескова, который называется «Чертогон»(33). Это описание того, что такое русский обряд. Я приведу этот рассказ почти целиком -- настолько, насколько он близко и точно ложится в тему русской антропологии.

«Это обряд, который можно видеть только в  одной  Москве,  и  притом  не иначе как при особом участии и протекции.

Я видел  чертогон  с  начала  до  конца  благодаря  одному  счастливому стечению  обстоятельств  и  хочу  это  записать  для  настоящих  знатоков  и любителей серьезного и величественного в национальном вкусе».

 

Дальше описывается, как главный герой поступает на службу к своему дяде, который был купцом в Москве. И вот, проведя день в лавке, обсчитывая безбожно покупателей, экономя каждый пятак, отбирая медные гроши у последней старушки, вечером этот купец начинает обряд чертогона. Едет на извозчике в кабак, к Яру.

« Двери были заперты, и о всем мире сказано так: "что ни от них к нам, ни от нас к ним перейти нельзя". Нас разлучала пропасть, – пропасть всего – вина, яств, а главное – пропасть разгула,  не  хочу  сказать  безобразного,  – но дикого, неистового, такого, что и передать не умею.

 

В описании важны детали. Накрыли стол и попросили никого не пускать других. Налицо признаки обряда инициации, которому с необходимостью сопутствует ритуальное отделение, разграничения сакрального и профанного – здесь, символизируемое через закрытие дверей.

«От меня этого и не надо требовать, потому что, видя себя зажатым здесь и отделенным от мира, я оробел и поспешил скорее напиться (…)

Опять хохот, опять шум, и так до потери моего сознания. В редкие просветы памяти вижу, как пляшут цыганки, как дрыгает ногами, сидя на  одном месте, дядя; потом как он перед кем-то встает, но тут же между  ними появляется Рябыка, и кто-то отлетел, и дядя садится, а перед ним  в  столе торчат две воткнутые вилки.»

Дальше начинается грохот, звон.

«Это "брали в плен" спрятавшихся в гроте за деревьями цыганок, цыгане их не защищали и предоставили собственной энергии.  Шутку и серьез тут не разобрать: в воздухе летели тарелки, стулья, камни из грота, а те все врубались в лес, и всех отважнее действовали Иван Степаныч и дядя.

Наконец твердыня была взята:  цыганки схвачены, обняты,  расцелованы, каждый - каждой сунул по сторублевой за "корсаж", и дело кончено...

Да; сразу вдруг все стихло... все кончено. Никто не помешал,  но этого было довольно. Чувствовалось, что как без этого "жисти не  было",  так  зато теперь довольно.

Всем было довольно, и все были довольны. (…) вальпургиева ночь прошла, и "жисть" опять начиналась.

На следующий день после попойки дядя отправляется на богомолье к иконе Божией Матери, именуемой «О, Всепетая Мати».

«Весь день я просидел и проходил с ним, а  перед вечером дядя послал взять коляску ко Всепетой.

Там его тоже знали и встретили с таким же почетом, как у "Яра".

 Хочу пасть перед Всепетой и о грехах поплакать.  А это,  рекомендую, мой племяш, сестры сын.

 Пожалуйте,  говорят инокини,  пожалуйте, от кого же  Всепетой,  как не от вас, и покаянье принять, - всегда ее обители благодели. Теперь к ней самое расположение... всенощная.

- Пусть кончится, - я люблю без людей, и чтоб мне благодатный  сумрак сделать.

Ему сделали сумрак; погасили все, кроме одной или двух лампад и большой глубокой лампады с зеленым стаканом перед самою Всепетою.

Дядя не упал, а рухнул на колени, потом ударил  лбом об пол ниц, всхлипнул и точно замер.

Я и две инокини сели в темном углу за дверью. Шла долгая пауза.  Дядя все лежал, не подавая ни гласа, ни послушания. Мне казалось, что он будто уснул, и я даже сообщил об этом монахиням. Опытная сестра подумала, покачала головою и, возжегши тоненькую свечечку, зажала ее в горсть и  тихо-тихонько направилась к кающемуся. Тихо обойдя его на цыпочках, она  возмутилась и шепнула:

 Действует... и с оборотом.

 Почему вы замечаете?

Она пригнулась, дав знак и мне сделать то же, и сказала:

 Смотри прямо через огонек, где его ножки.

 Вижу.

 Смотрите, какое борение!

Всматриваюсь  и   действительно   замечаю   какое-то   движение:   дядя благоговейно лежит в молитвенном положении, а в ногах у него словно два кота дерутся - то один, то другой друг друга борют,  и так частенько,  так и прыгают.

 Матушка,  говорю,  откуда же эти коты?

 Это,  отвечает,  вам только показываются коты, а это не коты,  а искушение: видите, он духом к небу горит, а ножками-то еще к аду перебирает.

Вижу, что и действительно это дядя ножками  вчерашнего трепака доплясывает, но точно ли он и духом теперь к небу горит?

А он, словно в ответ на это, вдруг как вздохнет да как крикнет:

 Не поднимусь, пока не простишь меня! Ты бо один свят, а мы все  черти окаянные!  и зарыдал.

«Мы все – черти окаянные» – это крайнее смирение, какое только возможно для человека, глубина искреннего покаяния.

Далее следует чрезвычайно важное описание суть «народной веры».

«Да ведь-таки так зарыдал, что все мы трое с ним навзрыд плакать начали: господи, сотвори ему по его молению.

И не заметили, как он уже стоит рядом с нами и тихим,  благочестивым голосом говорит мне:

 Пойдем  справимся. Монахини спрашивают:

 Сподобились ли, батюшка, отблеск видеть?

 Нет,  отвечает,  отблеска не сподобился, а вот... этак вот было.

Он сжал кулак и поднял, как поднимают за вихор мальчишек.

 Подняло?

 Да.

Монахини стали креститься, и я тоже, а дядя пояснил:

 Теперь мне,  говорит,  прощено!  Прямо с самого сверху,  из-под кумпола, разверстой десницей сжало мне все власы вкупе и прямо на ноги поставило...

И вот он не отвержен и счастлив; он щедро одарил обитель,  где  вымолил себе это чудо, и опять почувствовал "жисть", и послал моей матери  всю ее приданую долю, а меня ввел в добрую веру народную.

Лесков заключает рассказ следующими словами.

«С этих пор я вкус народный познал в падении и в восстании... Это вот  и называется чертогон, "иже беса чужеумия испраздняет".  Только  сподобиться этого, повторяю, можно в одной Москве, и то при особом  счастии или при большой протекции от самых степенных старцев.»

«Бес чужеумия», против которого направлен этот обряд, связан с восстановлением русского народного мышления, с ее освобождением от влияния нерусской (западной) культуры, и инициатическое ритуальное утверждение русской антропологии перед лицом антропологии нерусской, «чужеумной», приравненной к «бесовству».

 

Русская инициация

Вот этот рассказ «Чертогон» повествует на самом деле об алгоритме русского представления о человеке. Человек – это существо, находящееся, с точки зрения Лескова, в состоянии инициатического чертогона. И ему необходим обязательный контакт с обеими стихиями. Ему надо плясать трепака, гоняться за цыганками, бросаться вилками и тарелками для того, чтобы потом освятиться, жизнь почувствовав, покаяться и подняться заново, для того, чтобы заново войти в эту стихию. Мы видим, что здесь описана инициация.

Инициация – это ритуал, который практиковали все древние общества. Он был связан с необходимым снисхождением в хаос и потом возвращением к порядку. Причем, если ежегодно или ежемесячно, или с какой-то другой периодичностью подобные ритуалы в традиционном обществе не совершались, считалось, что это приведет к неисчислимым бедствиям. Любой перекос либо в благочестие, либо в грех означали конец живому порядку. Обществ, даже самых примитивных, где отсутствовал бы обряд инициации, практически нет.

Интуиция необходимости хаоса, описанная в рассказе «Чертогон», показывает, насколько необходима история с цыганками и поездка к яру для просветления – да столь прямого и телесного, когда «из-под кумпола» рука берет за шевелюру и встряхивает, для пронзительного покаянного восстания к новой настоящей жизни. Поэтому следует рассматривать чертогон как специфическую форму русской инициации, которую русские, чаще всего бессознательно, систематически и регулярно воспроизводят на всех социальных уровнях и во всех стратах.

Пьяное путешествие в русское

Можно рассмотреть социологические аспекты обряда чертогона, как он практикуется на разных социальных уровнях. Совершенно очевидно, что на народном уровне, на уровне самых низших страт или классов, существует устойчивое представление о русском как о пьяном человеке. Правда, он не всегда пьян, но пьян периодически. Эта периодичность опьянения означает необходимость интеграции состояния хаотического, алкогольного в состояние упорядоченное. Благодаря этому человек сохраняет баланс. Таким образом, алкоголь является одной из форм регулярного осуществления чертогона, особенно в народных кругах или в низших кастах. Загул – это другое название чертогона.

Мы говорили о том, что русские отождествляют пространство с местом, где можно разгуляться, погулять, продвинуться куда-то. Об этом и Гоголь говорит. Это либо бесцельное движение с интуицией всеобщего, как бы вседвижение, либо движение на месте, но, в любом случае, свободное волевое движение как необходимая часть загула. Поэтому путешествие к яру или его аналоги у людей простых, без достаточных купеческих денег, но с тихой килькой и портвейном, все равно осуществляется, пусть в упрощенном и удешевленном варианте. Люди, когда садятся выпивать, делают это сосредоточенно, серьезно, основательно, как будто готовятся к важному делу Они действительно отправляются в путешествие. Если их спросить, что это за путешествие, они рационально не ответят, но это путешествие как раз и есть русский чертогон. Этопутешествие в русское(30). Это форма существования русской инициации: русский человек пьет для того, чтобы гулять. А гуляет для того, чтобы идти. Таким образом, через желание погулять он конституирует пространство, он создает пространство, в рамках которого гуляет.

Серебряный голубь

Есть на Руси и другие формы чертогона. Секты, например. Секты, особенно до революции, составляли ту часть населения, где русский народ выходил за рамки обычного православного представления о норме и начинал ненормативно, как, например, хлысты, исповедовать экстатический культ хаоса.  В романе Андрея Белого «Серебряный голубь» (31) впечатляюще описана секта хлыстов, где у простых крестьян-сектантов благодаря хлыстовской практике культ приобретает характер ритуального «духовного» загула с ярким мистическим измерением. Когда пьяные и кружащиеся в избе крестьяне своим плотным исступленным экстазом материализуют крылатое птицеподобное существо, клюющее тело и пьющее кровь, воспринимающееся физически, ощутимо, это – крайняя форма чертогона, приближающаяся к «чертовщине», как и секты, описанные в романе Пимена Карпова (32). У Лескова чертогон – это общий русский обряд, совместимый с православием и к нему примыкающий, а у хлыстов – это уже ересь".

Социология русского общества. глава 31 

ещё, на тему отображения

ещё, на тему отображения инициатических полей (и "вокруг и после коробля") по типу Чертогона, окромя Лескова, и Карпова, можно вспомнить Мельникова-Печёрского.., хотя с Лесковым никакого сравнения, конечно... 

кстати, и у Горького в Климе

кстати, и у Горького в Климе Самгине  "чертогон" тоже найти можно и тоже весьма разноуровнево... (но видимо тема не задевает, увы...)

Ключарь аватар

 да задевает, конечно же.

 да задевает, конечно же. просто не всегда  получается писАть. В "климе" очень хорошо помню, там духовные стихи поются. Гиляровский, кстати, писаол о яровских разгулах, но совершенно безо всякой инициатической начинки. Но все равно читать Гиляя интересно.

 Сюда же следует присовокупить т.н. братчины, традция которых жива на Урале и Сибире  и по сей день.  

 зри в корень "Ур"

Ох! а Мельников-Печёрский...

Ох! а Мельников-Печёрский... там "поют" непереставая... я вот всё думаю, весьма характерно, что когда Достоевский (при всей моей бесконечной безудержной любви к нему) касается "коробельной" (хлысты и прочие чертогоны) темы у него выходит искусственно как-то... почему? вроде кому как ни с его надрывом это писать.. ан нет... "антилигенция" какая-то мешает что ли... Если расширять - взять хотя бы его "Бесы" и "На ножах" Лескова... "на ножах" - "чертогон"  в каждом слове... (полный перевод обряда в реальность)... а в "Бесах" умничья боле чем чертогона...

так ведь вся соль, это когда

так ведь вся соль, это когда описание идёт всякого разгула, особливо "нищебродско-воровского" вроде без "инициатической начинки"... по настоящему ведь такая начинка словесно и мысленно осозноваться не должна, наверно... это мы, увы, живём в мире названий (не Имён, а названий)