21 БВ. Олег Фомин. Юбилейное солнце

Олег Фомин

ЮБИЛЕЙНОЕ СОЛНЦЕ
роман-мениппея
(продолжение)


П Р А В Д А   В О С Ь М А Я

     
Повесть о Марко
    
     Мне очень приятно обнаружить, что мой роман все еще жив. И я медленно движусь к Юбилейному Солнцу. Вот и первая вешка позади. Была ли она настоящей? Или начинать нужно было не с нее? Свалиться в автобиографию, или того хуже, в мифотворчество — вот худшая опасность для меня. Но также следует избегать мне и всяческой неправды, так как иначе ожидае меня лишь полный крах. И темные тучи копошатся во мне. Он не сгорит, мой роман. Он должен стать тем, чем должен он стать. Да будет Божья воля в нем и во мне. Дальше моего читателя ожидает повесть. Она уже на подходе. Да вот беда: не хватает документальных сведений. Повесть ведь экая штука — приврешь, а потом неблагодарный читатель изухмыляется над ней: ну, мол, загнул этот Олежа! Отпирайся потом по-тургеневски, дескать, все на самом деле было не так, но рассказывать об этом нужно именно так! Хотя на самом-то деле все именно так и было, и ничего уж тут я поделать с собой не могу. Да и тема повести, мягко говоря, щекотливая: Вторая Мировая война. Да ко всему прочему еще и речь в этой самой повсети пойдет ни о каком-нибудь там советском партизане или, скажем, командире дивизии, а о фашисте, немце! немце!!! ну... не совсем в общем-то о немце... наполовину Марко был итальянцем, но это сути дела не меняет: для большинства — гад и враг народа. К тому же диверсант. Поезд испортил. Одно лишь его оправдывает. А оправдывает его то, что Марко был я. Пусть зловредные невежды обвиняют меня в подтасовке всем хорошо известных фактов. Потомки, прошу прощения за непристойность, помочатся на их могилах. А мне вречат Нобелевскую премию, если я к тому времени еще сам не помру. Хотя за искажение тех фактов, что многие привыкли считать вопиющими сами за себя, мне боятся не стоит — я все равно прав. Так все было! Г-н Н-ский (а уж он-то на этом деле собаку съел) посоветовал мне писать как пишется, так как в любом случае все будет обставлено мною намного реальнее, чем это было на самом деле. Пришлось согласиться, и вот уже ручка в моих руках коряво выцарапывает:


     «МАРКО
    
     I
    
     Грузовики с брезентовым верхом неслись на огромной скорости по пустому шоссе в направлении Веймара. Стояло прозрачное мартовское утро, и снег еще лежал грязными ледовитыми комьями на бескрайних пашнях, раскинувшихся по обе стороны дороги, по которой следовала колонна. Но было ясно, что вскоре и этому снегу придет конец. Оберштурмбанфюрер СС Руд Вердгердт лениво почесывал изрядно полысевший затылок и время от времени затягивался дорогущей папиросой — не столько ради удовольствия, сколько для поддержания горения. В кабине было жарко, несмотря на открытые окна, жарко так, что на лбу Марко, шофера, выступали капельки пота, которые он изредка смахивал рукавом шинели. До места назначения оставалось еще километров двадцать-двадцать пять. Великая Германия остро нуждалась в укреплении оборонной промышленности, и для этого были необходимы люди: сообразительные, хваткие, а главное — в связях, порочащих рейх, не наблюдавшиеся. Таким человеком и был Руд Вердгердт, направленный в местечко под Веймаром для тотального контроля над объектом государственной важности. Понятное дело, при таких персонах всегда имеются люди, готовые, если понадобится, отдать за них жизнь и душу, а также не чуждые шоферским навыкам и не особенно разговорчивые. И таким человеком был Марко.
     Марко выбирать не приходилось — нужно было хоть как-то прокормить семью: престарелых родителей, двух младших братьев и малолетнюю сестренку. Был еще у Марко и старший брат, но тот неплохо устроился в гестапо: им-то главным образом и поддерживался семейный бюджет. Но даже того, что зарабатывал брат, было явно недостаточно для поддержания семьи на прожиточном минимуме. Так что если бы не Марко, домашние просто умерли бы от голода. И Марко работал, тем паче, что работа ему нравилась. Однако следует заметить, что без брата Фридриха он бы ее ни в жизнь не получил. Что ж, хвала ему и часть зарплаты. Не работать Марко не мог. Не мог по многим причинам. С одной стороны, брось он работу — семья бы его презирала. С другой же стороны, ему было искренне жаль вечно оборванных, полуголодных братишек и сестренку. А также... Нет. О девушках Марко старался и не задумываться. Кому он такой нужен? Кругом первостепенных парней — хоть отбавляй. Они аристократы. Воины духа! Молодая, так сказать, надежда Германии. Марко слишком хорошо осознавал, что окончательная победа ничего ему не даст, чтобы на что-нибудь там надеяться; как он был дворовым псом при сильном хозяине — так им и останется. Косточки? — да, те покрупнее, послаще будут. Он скорбно усмехнулся, вспомнив карикатуру запрещенного Бидструпа, на которой прожорливый буржуа кормил свою собачку ее же собственным хвостом, предварительно яростно отхватив его у ее обладательницы столовым ножом. Нет, к шведским социалистам Марко не питал искренней симпатии, как, впрочем, и к социалистам местного разлива. Что ему было по душе, так это, пожалуй, монархия — традиция, глубоко пустившая корни в дебрях итальянского самосознания. И в этом не было ничего удивительного. Отец Марко, Антонио, был итальянцем, некогдаэмигрировавшим в Германию. Хотя, в общем-то, сказать, что Антонио — эмигрант, было бы несколько неправильно. В Германию его привело предложение о сотрудничестве с одной весьма солидной фирмой. Да, в молодости Антонио был зажиточным и достаточно перспективным дельцом. В Германии все пошло ладом: заказчики вертелись, денежки шуршали. И он остался. В Дрездене, в городе, где находился филиал его фирмы, он повстречался с Мартой, которой было суждено стать его спутницей жизни. И матерью его детей: Фридриха, родившегося год спустя после брака, Марко, отстававшего от старшего брата на шесть лет, а также совсем юных плодов поздней страсти — Кристофера, Энгельберта и Ани, названной так в честь бабушки, матери Марты. Детство Марко, первая часть имени которого по всей видимости досталаась ему от матери, также как вторая — от отца, было безоблачным. Он ни в чем не знал недостатка. Когда же родились Кристофер и Энгельберт, дела Антонио пошли все хуже и хуже, и наконец его фирма окончательно обанкротилась. Семье пришлось продать свой особняк в Дрездене и перебраться в Берлин, где Антонио подвязался на фирме, некогда сотрудничавшей с его предприятием. Аня родилась уже В Берлине, изведав все тяготы более чем скромного существования: вскоре директор фирмы, где работал Антонио, сменился и отец пятерых детей оказался не у дел. Накопленных средств едва хватило, чтобы поставить старшего сына на ноги. Три года спустя к власти пришел Гитлер, и Фридрих, не так давно обращенный в национал-социализм, пошел в гору. Со сказочной быстротой он продвигался по должностной лестнице и вскоре занял неплохое местечко. По его пожеланию Марко и очутился в военном лагере по подготовке охранников. Год жесткой муштры сделал из него выхолощенного профессионала, знатока своего дела. Он стал замкнутым и нелюдимым. Изменилось даже выражение его глаз. Прежде мечтательные и любопытные, смотрели они теперь глубоко внутрь. Впрочем, до этого никому дела не было: в семье все было поставлено на выживание. Фридрих также помог устроиться Марко личным телохранителем и шофера оберштурмбанфюрера СС Руда Вердгердта. Остальное было уже делом самого Марко.
     
     
     
П Р А В Д А   Д Е В Я Т А Я
    
     Повесть о Марко
    
     Это был первый день Марко на службе. Что ж, начинался он неплохо. Эта поездка из Берлина в Веймар, точнее, в тихое местечко под Веймаром, Аусхенддорф, казалось, не предвещала ничего недоброго. Колонна остановилась на центральной площади — у ратуши — в полдень. Никто не выходил из машин. Вердгердт кого-то ждал, все также меланхолично смоля свою вонькую папироску. Его взгляд неосознанно скользил по наспех сколоченным курятникам-баракам, изредка искоса падая на вспотевшее и измазюканное лицо Марко. Здесь им предстояло работать.
     — Хайль Гитлер! — тявкнуло из-под дверцы. Плюгавенький инженер. Инженер — громко сказано. Инженеришка... Низенький, лысенький, в очках. Во всем штатском.
     — Зиг хайль! — ответил на приветствие Вердгердт.
     — Эрих фон Клаузен! — представился инженер.
     — Да-да... — задумчиво произнес Вердгердт, — характер нордический. Хороший семьянин. В связях, порочащих рейх, замечен не был... Не был... Не состоял... И проч. и проч. и проч... — и как бы поясняя, подняв брови, добавил, — знаете ли, имею обыкновение читать досье тех лиц, с которыми мне предстоит работать, а работать... — зевнул он, — нам предстоит немало, — с этими словами он медвежковато соскользнул из кабины и уничтожающе фамильярно похлопал главного инженера по плечу.
     Плюгавенький засмеялся и забормотал, похоже немного смутившись:
     — Да, да, конечно!..
     — А теперь покажите мне мои апартаменты, — да-да, он именно так и сказал: апартаменты, — и разместите людей и оборудование. Мне нужно хорошенько выспаться перед завтрашним днем. Оставим эти формальности. Представляться мне, я думаю, не нужно, вы и так все знаете. Разве что ради обычая. Вот вам мое имя — Руд Вердгердт, оберштурмбанфюрер СС; и моя рука.
    
     II
    
     В течение всего следующего дня Марко сопровождал своего патрона. Обход начался рано утром. Полдевятого Вердгердт, гладковыбритый, наодеколоненный и причесанный постучался в двери Марко и коротко объявил:
     — Пошли. Работа ждет.
     Перед обходом они побывали в офицерской столовой, меня которой не отличалось богатством выбора — на завтрак были сосиски с макаронами и суррогатный кофе с подгоревшими гренками. Наскоро насытившись, они проследовали на проходную завода, где их уже дожидался главный инженер. Осмотр начался с котельной. Ее одноэтажное здание располагалось немного в стороне от заводских корпусов. Там было жарко как в кузнецах Вулкана и Вердгердт удовольствовался весьма поверхностной ревизией, найдя условия работы удовлетворительными. Зато на продовольственном складе эсесовец задержался и устроил небольшой скандал по поводу антисанитарии и нерадивого хранения пищевых продуктов. Заведующий бросился извиняться и давать неисполнимые обещания, напоследок скрепив их презентом — ящиком отличной бельгийской водки, что немного утихомирило Вердгердта. Далее по списку значились сборочные цеха и дотошный Вердгердт на целых четыре часа задержался там, выслушивая отчет главного инженера. И всюду, куда они не заходили, рабочие, завидев «делегацию», начинали уважительно перешептываться, искоса поглядывая на Вердгердта. К вечеру Вердгердт, уже отобедавший в столовой (были все те же макароны, только на сей раз с тушонкой), изъявил желание посетить жилые бараки. Марко безмолвно следовал за хозяином по пятам, словно тень, отмечая про себя все подозрительное, все то, от чего могла исходить опасность. Прогулка его угнетала. Работать охранником непростое дело. Следует быть не только ловким и сильным, но еще и внимательным. Пристально внимательным. «Главное — глаза. Следить за глазами!» — так учили его в лагере. И вот для Марко настал тот день, когда ему впервые пришлось применить на практике ту науку, что получил он в лагере. И от него требовалась максимальная сосредоточенность, чтобы в точности следовать полученным инструкциям. В сборочном он чуть было не увлекся разъяснениями фон Клаузена, комментировавшего спуск с конвейера новенькой «Пантеры». Но тут же сдержал себя и сосредоточился на обстановке, стараясь не привлекать к себе внимание персонала. «Стараться остаться незаметным. Эффективность охранника обратно пропорциональна его выделенности из толпы», — так учили его. Впрочем, Марко и так был достаточно эфемерным субъектом. Вся его внешность способствовала этому. Ничем не примечательное лицо. Стандартная армейская стрижка. Средний рост. Марко был довольно силен, но с виду об этом никак нельзя было сказать. Одет он был, разумеется, в штатское — серый френч и брюки, заправленные в сапоги. На голове плотно сидела полотняная кепка цвета мышиного помета, мягко оттеняя самое уязвимое место Марко — глаза. Глаза у него были необыкновенные. Хотя, можно сказать, что это было ему на руку, ведь эти не по-итальянски голубые, робкие, даже несколько детские глаза никак не вязались с представлениями об охранниках. На фоне же колоритного розовощекого Вердгердта Марко и вовсе не выделялся. Обход бараков оставил самое неприятное впечатление. Дисциплина была на нуле. Кругом валялись пустые бутылки из-под шнапса и все той же знакомой бельгийской водки. На грязных нарах валялись пьяные в дым рабочие. На некоторых из них были футболки со звездой Давида. Некоторые напевали песни из кинофильма «Цирк». А кое-кто — даже «Катюшу», варварски коверкая слова. Пышным цветом расцвела педерастия. Вердгердт был мрачен. С маской брезгливости ходил он по проходу, сложив руки за спиной и время от времени спотыкаясь в темноте об валяющиеся здесь и там на полу тела, предметы, назначение которых не представлялось возможным определить. Когда его нога наступила во что-то мягкое и чавкающее (действительно, есть камни, на которые нельзя наступать), он, наконец, громко и грязно выругался и отправился восвояси. Устраивать карательные акции было делом бессмысленным. Все это можно было устранить только ценою долгого и упорного труда. А именно за этим сюда и приехал оберштурмбанфюрер СС Руд Вердгердт.
     Дома они оказались только в половине девятого. Время было еще детское, но уже давала себя знать накопленная за день усталость. Вердгердт направился в свои «апартаменты», а Марко — в примыкавшую к ним комнатушку. Завтрашний день обещал быть не менее тяжелым.
     
     
     
П Р А В Д А   Д Е С Я Т А Я
    
     Повесть о Марко
    
     Утром в расположение завода прибыли танкисты. В половине десятого шум моторов разбудил Марко. Он услышал цокот пары кованых сапог по кафельной плитке вестибюля и, скинув одеяло, уселся на краю постели. Топот стих подле двери Вергердта. Затем раздалось неясное бормотание. И вновь стук сапог, топавших уже в обратном направлении. Вердгердт, как это иногда случается у начальника и подчиненного, не вводил Марко в курс своих дел, и тому оставалось лишь догадываться о них. Полодиннадцатого начались полигонные испытания новых танков. Командир танкистов, главный инженер, радист, Вердгердт и Марко устроились на командном пункте, на возвышении, наблюдая как внизу, по лугу, паля по мишеням, ползут шесть спичечных коробков. Все безмолвствовали. Только изредка усатый радист-очкарик незаинтересовано сообщал о результатах полевых испытаний. Танкист и Вергердт время от времени передавали друг другу бинокль. В три часа все закончилось. Начальство обменялось приветствиями и общими фразами. Танкисты убрались восвояси, а Вердгердт с главным инженером отправились в управление завода, чтобы обсудить кое-какие детали. Разговор был скучный, и Марко особенно не вникал в его суть. Под конец Вердгердт пожурил фон Клаузена за атмосферу в рабочих бараках. Последний лишь развел руками и пригласил ввечеру заглянуть на чай, чтобы проработать этот вопрос в домашней обстановке. За сим последовал обход офицерских бараков и кормежка, опять-таки не порадовавшая своим разнообразием — были снова все те же макароны с мясом. Дни втекали в размеренное русло.
    
     III
    
     Фонклаузеновский чай был весьма крепок, а Вердгердт оказался изрядным пьяницей, как вскоре в этом смог убедиться Марко.
     Каждый вечер, после ужина, он провожал своего хозяина к дому, где главный инженер снимал вместе с семьей меблированные комнаты. И оттуда, спустся некоторое время, начинали доноситься звуки шумного застолья. Ближе к полуночи на крылечко вываливался покосившийся Вердгердт, горланивший песни; немецкие, естественно. В обязанности Марко входила доставка пьяного оберштурмбанфюрера на дом.
     Тащить этого нацистского борова нужно было по-тихому. Во-первых, чтобы не сломал по дороге голову, стучащую по булыжникам мостовой, во-вторых, чтобы весть о его падении не распространилась среди обывателей местечка. Вердгердт хотел петь. Но Марко не хотел этого. Вердгердт грозился его уволить, но Марко знал, что это пьяный блеф. Когда голова поющего оберштурмбанфюрера подскакивала на очередном камне, звук прерывался и получалось нечто похожее на песню арабского погонщика мулов. Дома эту пьянь приходилось раздевать. Вердгердт кричал, что его хотят изнасиловать и пытался залезть под кровать, откуда хохотал и метко плевался. Домашние запасы бельгийской водочки тоже постепенно редели. Каждый вечер, проведенный не за фонклаузеновским чаем, означал уменьшение содержимого ящика на одно, а то и на все две бутылки. В один из таких вечеров (когда это животное уже принесло со склада второй ящик) Вердгердт в очередной раз поддал. Он предложил своему подчиненному составить ему компанию, чем Марко был изрядно озадачен. Такое случилось впервые. После трех рюмок он с непривычки захмелел. Нескладно потянулся разговор, который по обыкновению таких разговоров проистекал от неловкости молчания. Вердгердт интересовался главным образом семьей и учебой Марко в лагере.
     — А я говорю, дерьмо твой лагерь! — стукнул по столу Вердгердт, — ты хочешь сказать, что за год из тебя, мальчишки, сопляка, сделали настоящего мужчину, солдата? В жизни не поверю!
     — Но... командованию лучше знать как готовить своих воспитанников...
     — Командованию? — осклабился Вергердт, — здесь, сынок, я и есть командование! Или, может, ты представляешь себе все иначе?
     — Нет, конечно..., моя основная задача — подчиняться. Армия основана на дисциплине...
     — Золотые слова!.. Однако, должен тебе сказать, простая готовность подчиняться еще не делает из тебя настоящего немецкого солдата... Настоящий ариец — это не только слепое повиновение... Слепое повиновение — да!.. Это само собой разумеется. Но, плюс к этому — стальная сила, ум и чистое происхождение!
     — Последним я к сожалению не могу похвастаться. Как вы уже знаете, и именно на это вы, насколько я понял, намекаете, наполовину я итальянец. Родителей не выбирают...
     — Хм... Не выбирают. Твои слова незрелы. Ты ведь кретин! Да-да, ты — кретин. Кретин и невинная овечка, которой пастух может помыкать как хочет, а в конце концов — зарезать! — надавил на последнее слово Вердгердт, — хотя, чего еще ожидать от продукта смешения двух рас, пускай одна из них и чисто германская! Ты — раб. Ты рабское отребье.
     — Но Муссолини?! Он ведь союзник!
     — Да кто такой Муссолини?!! Ха! Его терпят лишь пока... Муссолини! Да вы, итальяшки, вообще не воины. Тухлые южане, жопы, разнеженные на солнышке! Хоть ты и приставлен ко мне охранником, могу биться об заклад — за две минуты кулачного боя я так тебя отделаю, что родная мама не узнает!
     Кто знает, что было бы, если б Марко по безрассудности своей не принял этот вызов? Выпад Вергердта вообще с известной натяжкой можно было счесть за риторический прием. И какой только бес попутал Марко?
     — Если мне удастся победить, вы извинитесь передо мной.
     — Извинюсь?! Да с какой стати! Я что, должен извиняться за свои убеждения? Убеждения германского народа? Фюрера? Да ты действительно полный болван! Deutcshen, Deutcshen uber alles! Вставай. Или трусишь?
     — Нет, я не трушу, — вымолвил Марко и, встав со стула, приготовился к бою. О, как вскоре ему пришлось пожалеть об этом!
     Первый выпад в челюсть Марко легко отпарировал. Кулак Вердгердта скользнул по его ладошке и был отброшен в сторону. Марко не хотелось первому бить. Он трусил и не желал в своей трусости самому себе признаваться. Нет, он не боялся Вергердта-бойца, но он боялся Вердгердта-начальника. Следующий удар оберштурмбанфюрера сокрушил пустоту. Так повозились они еще с минуту. Вергердт, разжигаемый своей беспомощностью, постепенно стал выходить из себя. Его горячечность передалась и Марко. И как это обычно бывает во время драки, Вердгердт наконец-таки зацепил своего противника, проведя грамотный аперкот в грудь. В груди у Марко жестоко запекло и дыхание стеснилось. Да, именно так обычно все и бывает... Марко утратил над собой контроль и засадил угрожающий хук в обросшую жиром челюсть оберштурмбанфюрера. И тут понеслось. Удары неслись с бешенной скоростью и обе стороны несли равные потери. Марко пришел в себя только тогда, когда внезапно протрезвевший Вердгердт упал на пол и, плюясь кровавыми зубами, закричал:
     — Мерзавец! Завтра же ты вылетишь отсюда! Вон! Пошел вон, свинья!
     Марко прополоскал рот водкой из бутылки и вышел из комнаты.
     
     
     
П Р А В Д А   О Д И Н Н А Д Ц А Т А Я
     
Повесть о Марко
    
     IV
    
     Вердгердт сдержал свое слово. Наутро Марко проснулся от громоподобного грохота в дверь. Он, как был, в одних кальсонах вскочил с кровати и бросился открывать. Это, конечно же, был Вердгердт. Разговор был коротким. Оберштурмбанфюрер, шепелявя из-за выбитых накануне зубов, доходчиво обрисовал Марко его положение и безапелляционно произвел расчет. Так Марко оказался на улице без средств к существованию и ясного представления о будущем. Что и говорить — увольнение Марко было тяжким ударом по семейному бюджету. Впрочем, отец понял, мать — отчасти. Брат перестал с ним разговаривать, но это, в общем, тоже не было великой досадой для Марко. По-настоящему было жалко лишь недорослых оборванцев братишек и сестренку. Марко перестал обедать дома. Старался вовсе не попадаться на глаза домашним и соседям. Он рано уходил и поздно возвращался. Голодал. Выбирал объедки из мусорных баков. Каждое утро направлял он шаги свои в дремотные трущобы нищих кварталов, он брел по самым запутанным улочкам и переулкам, где годами серая масса грязных громад домов сливалась с песчаником и свинцовым демисезонным небом. ..... ...... ..-.........-.......... .......... ........... . ........ ...... ...... ....., ........ ... ............. . ..... .. ...... ., ... ... .. ........, ... .............: ...... ...., ...... ......, ...... ......... ... ......... ......., ........... ......... . ........, ...... .. ...... ., ....... ......, ...... ....... . .. ...... ... ........ ...... . ......., ....... ........ ............ ........ . ... .. ...... ..... .. ..... . ......... ......, .......... . .... ...... ...., ... ........ ..., ..., ....., . ... ... ..... .. ........ .. ....... ...... ....... ........ .... ..... . ........., ... ...... ... .... ... ., .... .... ........, . .......... ........ . ........... ............. . .... .......... ...... . ....., ... ..... . .. ... .... ... . .. ... .......... . ......... . ..... ......-.. .......... ....-.... ....... . .. ........ Это стало его религией. И вскоре Марко осознал, что вот уже месяц ни с кем не разговаривал. «Это и к лучшему, должно быть, — подумал он, — по крайней мере медленнее изнашивается речевой аппарат». Он полюбил дождь и непогоду. Верней, не то, чтобы полюбил, а правильнее дудет сказать, научился ценить их. Дождь утешал его, а снег иногда даже позволял себе целовать длинную шинель, в которую кутался Марко. Он забирался под козырек какого-нибудь дома, чтобы не промокнуть до нитки и оттуда общался со своими новыми друзьями. Достаточно было улыбнуться и ветер почти по-немецки шептал в ответ: «Шу-шу-шу». Со стороны могло показаться, что Марко плачет, но — нет, не такой он был человек, чтобы плакать, просто капли дождя ложились ему на лицо, от чего то со стороны выглядело печально.
     Однажды, во время одного из таких дождей, Марко стоял на крылечке какого-то бедняцкого домика, прислонившись спиной к двери. Неожиданно сзади толкнули в дверь. Марко чуть было не упал, но его подхватила чья-то сильная рука.
     — Осторожнее, молодой человек, — скзаала рука. Марко обернулся и увидел ее обладателя — слепого старика в черных круглых очках. Его щеки и подбородок были покрыты двухнедельной щетиной, но это ничуть не отвращало Марко. Старое лицо светилось добротой и каким-то уже утерянным в наш век благородством. Старичок едва заметно улыбался той улыбкой, какой могут улыбаться только слепые.
     А как вы догадались, что я молодой человек? — удивился Марко. Его слова непривычно повисли в воздухе. Говорить после стольких дней молчания ему было тяжело и необычно.
     — О, не одними глазами может видеть человек, — улыбнулся старичок, и в этих словах Марко почудилось что-то знакомое-знакомое, — пожалуй, иногда глаза даже мешают отличать истину от лжи.
     — Что есть истина? — спросил Марко и старичок рассмеялся.
     — Чему вы смеетесь? — удивился еще больше Марко.
     — Как-то веков эдак девятнадцать назад один человек уже задавался этим вопросом.
     — И он нашел ответ?
    
     Так Марко подружился со странным старичком по имени:
     — Эрих, — сказал он, и уголки его губ с некоей юдолью поползли в стороны.
    
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    
     — Так вы говорите, что Сократ добровольно выпил эту самую цикуту? — спросил его Марко. Старичок в ответ на такие вопросы только улыбался и как-то по-детски сопел носом.
    
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
    
     Эрих был евреем. Но это ни мало не смущало Марко, которому часто напоминали о его собственно негерманском происхождении. Старичок жил с дочкой, пышногрудой Ванессой в том самом домике в сердце трущоб, где его впервые встретил Марко. Жили очень бедно, но, узнав историю с увольнением, настояли чтобы Марко поселился у них и разделил с ними кусок черного хлеба. Так однажды Эрих и сказал:
     — Не хлебом единым сыт человек, но также всяким сыром, кашей и мясом.
    
     Марко поселили в тесной каморке с кроватью и тумбочкой. Но он был счастлив. Мудрый Эрих и заботливая Ванесса сумели заставить Марко забыть обо всех его невзгодах и утешили его сердце.
    
     V
    
     Маленькая гостинная, в которой спали Эрих и Ванесса была до отказа заполнена книжными стеллажами. Старинные книги стояли в два, а кое-где даже и в три ряда, и Эрих потихоньку скармливал их Марко. Дионисий Ареопагит, Августин, Рабле, Кретьен де Труа, Бальзак, Шопенгауэр, Достоевский, Шеллинг были прочитаны от корки до корки. Старик сделался для Марко чем-то вроде учителя, в античном понимании этого слова. Обходительность Ванессы в скором времени приняла переросла в теплое и нежное чувство. И чувство это оказалось взаимным...» Я не буду вдаваться в подробности. Не в изображении любовных переживаний цель моей повести. скажу лишь, что все завершилось перемещением Ванессы в комнату Марко.
     
     
     
П Р А В Д А   Д В Е Н А Д Ц А Т А Я
     
Повесть о Марко
    
     «...Все это может на первый взгляд показаться хэппи-эндом и безоблачной идиллией. Ах, если бы так! Но это еще не конец. За нашего бедного Марко всерьез взялись угрызения совести. И отношения с Ванессой ни только не утихомирили их, но наоборот, лишь способствовали укоренению и разрастанию оных. Марко опять почувствовал себя лишним ртом. Семья жила за счет оставленных покойной женой Эриха драгоценностей, которые Ванесса какими-то своими тайными путями потихоньку сбывала. О том, чтобы ей устроиться на работу даже не могло быть и речи. Концлагерь — вот единственное место, где могли бы работать Эрих с Ванессой. И должен сказать, что я и сам удивляюсь, как это в 194...-м году они еще там не очутились...»
Прошел год. Да, почти год назад я оставил свой роман недописанным. За это время многое в мире изменилось, а позавчера мне так и вовсе стукнуло 19. Конечно, я бы еще вдоволь поводил за нос моего доверчивого читателя, но обстоятельства переменились. И все ближе подходил я к тому, что назвал однажды Юбилейным Солнцем. Прейдет ли? Луч его, однажды коснувшись меня и поныне пламенеет. Если бы это было не так, разве сейчас мой терпеливый читатель внимал бы моим словам? Как бы не так! Но мой вдумчивый читатель уже узнал часть правды; себе на пользу, а может, — на беду. Концепция романа сложилась, точнее, начала складываться у меня еще прошлой весной. А теперь можно уже сказать с полной уверенностью: испытание временем не прошло для нее, концепции, даром. Что-то уехало на задний план. Что-то, наоборот, — приблизилось. Появилось что-то новое. Но ничто не пропало даром. Зачем от чего-то отказываться? Ведь все есть. Главное — быть правдивым. Писать только правду. Всегда и во всем быть реалистом. А что такое постмодернизм? Ложь и позор человеческих взаимоотношений, как справедливо в своем интервью заметил мой Сурок — Олег Грановский, насвистывающий ведические гимны, стоя на одной ножке. Он предался аскезе. Другую ножку он презрительно отставил. Вот уже и триконасана. Впрочем, я слишком забегаю вперед. Человек может различать вещи при помощи органов чувств. Или же при помощи умного зрения. А может непосредственно созерцать мировые отношения и рассказывать о том, что он видит. Если раньше я был, как, впрочем, и многие другие идеалисты, склонен ко второму, то нынче я стараюсь избавиться от нездоровых фантазий и излагаю все так, как оно есть на самом деле. Или по крайней мере каким оно мне видится. Но вернемся, вернемся же к нашему Марко. Он ведь не случаен. Я сам и есть Марко. Вернее, когда-то был им. Тому, что я нагородил про него в деталях — не верьте. Те вещи, которые я, будучи Марко, видел, были бы непонятны этому миру, если бы я изложил все именно так, как было на самом деле. Но ведь все есть. И все есть всегда. Поэтому я и позволил себе отступиться от истины и ввести некоторые символы, прячущие самое сокровенное под непроницаемую для невежд оболочку, так как не обо всем говорить должно. Однако то, что получилось в целом, достаточно правдиво. И это от меня да не убудет. Я буду и впредь комментировать свой роман. Разумеется, если по ходу дела такое комментирование покажется мне необходимым. Итак, Марко.
    
     Повесть о Марко
     
      «Марко стал уходить по ночам. Ночная карусель раскачивала его, бросая об витрины. Но ему быловсе равно. Темные каскады площадей, башни, обтянутые облаками, плыли мимо него. Мертвый город.
     Патруль не попадался. Не по случайности, а потому что иначе и быть не могло. Иначе все закончилось бы довольно скоро. А ведь мы договаривались о повести? И Марко, как привидение, уныло бродил, где ему вздумается, никому не чиня неудобств. Каждую ночь он приходил к дому, где жил когда-то. И там сидел до самого рассвета на
     лавочке. Иногда он ненадолго засыпал, и ему снились разные сны. Например, он однажды видел, как катается на страшной карусели. Или вот еще: стоит он, Марко, на низеньком балкончике, а мимо него на тросике, привязанный за ногу, пролетает человек. На голове у человека шлем, как у летчиков. И очки, как у летчиков. Человек кричит, но что он именно кричит, Марко разобрать не может. Он даже не может понять: страшно человеку или человек сам захотел покачаться на тросике. Тросик уходит в небо. Где-то далеко точка, за которую он привязан. И Марко становится боязно и интересно. И он думает: «А может, это я привязан к тросику и летаю? Наверное, я. Не может быть, чтоб не я...» Потом наступает утро, и Марко открывает глаза. Он со стороны наблюдает за людьми, которые выходят из дома. Эти люди когда-то тоже были ему близки. Но нынче он не делал различия между чужим и родным.
     
     
     
П Р А В Д А   Т Р И Н А Д Ц А Т А Я
    
     Повесть о Марко
    
     Ванесса шла по полуденной лесной тропинке — мимо. Он ее любил. И она его любила. Но — мимо, вовсе мимо. И никто не знает почему. Я не знаю. И черт не знает. Ванесса уходила. И Эрих уходил. Марко целовал Ванессу и обнимал старого Эриха. Но они уже ушли. И Марко пора уходить. Ведь все живет не вечно. И сказочная бабочка, едва коснувшись огня, умирает. Так и всякая вещь. Она приходит или же уходит. Достаточно появиться вещи. И ее уже нет. Нет как нет. Как и не бывало.
    
     VI
    
     Однажды Ванессу и Эриха забрали. Повезли в гетто, где потом и отравили в душегубке. Так должно было случиться. В конце концов, гестапо ведь не шутит. Впрочем, поговаривали, что Эриху удалось спастись и что он уехал из Европы. Марко пришел в пустой дом и написал стихи:
    
     «Хочу сказать вам про хожденья
     По всем дорогам, всем горам,
     Где я блуждал, где в изможденьи
     Моя нога ступала. Там
    
     Витрины рек и снег, и пашни
     Пустынные себе лежат,
     И в небо зубчатые башни
     Устремлены. Там парк и сад,
    
     Там все, чтоб лечь и не проснуться,
     Не оторваться, не вздохнуть,
     Не пасть, не встать, не улыбнуться,
     Но замереть, но отдохнуть,
    
     Но распластаться в небе синем
     Так, как лишь мертвые смогли б,
     Чтоб на лице застывшем иней
     Один лежал, чтоб вихрь охрип
    
     И замолчал, и пал в ущелья,
     Рыча, как безобразный лев,
     Скитальца изгоняя в келью
     И тронуть горло не посмев».
    
     Потом он достал с полки «Волю к власти», раскрыл книгу, положил листок со стихотворением между 18 и 19 страницами, где уже лежала карточка-закладка, на которой был нарисован подвешенный за одну ногу человек, похожий, на того, из необычного сна Марко. Марко показалось, что лицо этого человека чем-то схоже с его собственным. Затем покосился на Гегеля и поставил «Волю к власти» на место. После он спел какую-то песню, выпил стакан молока и вышел из дома, где сладковато пахло мочой. Рассвет опять занимался над черными крышами, обещая их дневное пахтание до изнеможения. А после — ночь. Но тот, кто стяжал себе богатство жизни и славу ее, уже ничего не боится. Что ему может повредить? Марко не может повредить ничто. Марко ничего не боялся.
     Брат отыскал его позже. Нужно было что-то делать. Это вам не меблированные гостинные с полуторатысячным годовым доходом. Тот, кто посеял зерна — адскую тучу трезубцев, кинжалов собрал над собою. И в ней — полыхают молнии. Марко видел небо, свинцовое небо, подернутое типографской грозой. Когда так, тогда сверху сыпятся буквы и ветер пламенеет к неминучей пропасти, как олень до потока. Уже прошел по улице Юлиус Эвола, там, где похоронен прадед Марко — Джузеппе Маззони. Слякоть. Гиперборейская стужа. Гибель богов. Блистающая в центре красной мандалы черная свастика гудит и дрожит. Она покрыта пеплом. Осклабившийся череп ходил в вышине. Марко поднял воротник и надвинул кепку глубоко на глаза. Коварный булыжник скользил под сапогом. Будто разбуженный орел, клекоча, в небе хлопотала гроза, колыхая жестяные суставы водосточных труб. Семья Марко голодала. Марко — человек конченый, он не жилец. Спасение семьи? Он к этому относился спокойно. Еще неизвестно, что есть для них большее зло, Марко видел отныне зло во всяком движении. Но он не отлынивал, он шел, чтоб цветок пробудиться мог. Его черные тонкие брови, его красивые черные дуги брови изогнулись как альбатрос. Холодало. Тонкий нос вздрагивал и приподымался: несколько дождевых капель упало на него. Вот он проходит мимо черного фонаря. Наверху гуляет ветер, и фонарь гремит и постанывает. В его затхлом, приглушенном утром, свете, как мошкара, мелькает вода. Приятное ощущение зябкости охватывает
     Марко, и он слегка дрожит. Он задевает полым рукавом за переполненную темной влагой бочку, и рукав намокает. Где-то отваливается отсыревшая штукатурка и летит на мостовую. Марко заметил, что на улице довольно пустынно и уже без удовольствия втянул воздух, студенящий ноздри. Пахло листвой. Он потянулся рукой к к своему гладковыбритому лицу, но вдруг осекся, будто что-то заметив. Ничего не происходило. К чему описывать мысли Марко? К чему вообще писать идиотские внутренние монологи? ведь люди крайне редко ведут внутренние монологи. Люди когда думают, то думают, ведь не разговаривают? Мысль — она не слово. Тут как бы один массив набегает на другой, подобно тому, как в голове математика текут формулы. Текут свободно и математик не вникает в их составляющие, пока не помыслит о том, что он мыслит. Он оперирует большими периодами. Доказав всю несостоятельность того, что люди думают точно так же, как и говорят, я все же вернусь к Марко. А он спокойно шел по улице. Какая-то птица изогнулась на краю карниза того дома, мимо которого проходил Марко. Должно быть, ворон. Ворон вовсе не каркнул. Должно быть, он был простуженным вороном. А вот Марко здоров. Он умрет позже, сильным и красивым; небритым. Ведь он сам того захотел? не так ли? А вот вода совсем не утихала. Она стекала по одежде Марко, отчего та становилась вовсе мокрой — вода стекала в голенища. Но в сапогах было хорошо. Сапоги были уютные. Я говорю — теплые, опять же. Да ведь иначе и быть не может. Ведь это было бы несправедливо, если бы Фридрих ходил в сухой обувке, а Марко — нет. Марко шел прямо по лужам. Прямо навстречу брату. Фридрих курил папироску. Они подошли совсем близко друг к другу и обменялись ни к чему необязывающими приветствиями. Нет, они не говорили «хайль Гитлер», они просто поздоровались. Как нормальные немецкие люди.
     — Что-то ты зарос, Марко.
     — Я зарос?
     — Да. И похож на еврея.
     — Нет, не похож. Я похож на русского. Эрих — тот был похож
     на еврея.
     — А вот это хорошо. Тебе ведь в Россию ехать.
     — Нет, я не хочу ехать в Россию.
     — Нужно, Марко, нужно. Это семье нужно. Это Германии нужно.
     — Чем я помогу семье?
     — Тремя тысячами марок, Марко.
     — А это много? Поможет семье?
     — Поможет.
     — Как?
     — Хорошо поможет, Марко. Ты ведь готов к тому, чтобы умереть?
     — Нет, не готов, — ответил после некоторой паузы Марко.
     — Но это поможет семье.
     — Поможет семье, — как эхо повторил Марко.
     — И Германии.
     — И Германии, — добавил он.
     — Это честно.
     — Честно... Почему честно?
     — Но самолет ведь будет ждать тебя!
     — Хорошо, тогда я поеду.
     — Что же, прощай!
     — Я прощаю. Я всех уже давно простил.
    
     Марко взял пальцами побелевшее ухо — большим и указательным — и потешно оттопырил его. Пускай его, вода выльется! Дождь остановился.
     
     
     
П Р А В Д А   Ч Е Т Ы Р Н А Д Ц А Т А Я
    
     Повесть о Марко
    
     VII
    
     Темно. Лестница скрипнула. Внизу мяукнула дверь. Марко стоял у старого трюмо и нюхал зеркало. Ему хотелось узнать что готовила мама на завтрак. Ведь в России — борщ. И щи. А в Германии ничего такого спокон века не было принято есть. Видете ли, ему взаправду было интересно: накормится ли он борщом? или щами. Некоторые люди считают, что Россия — это Москва. Но это заблуждение, хотя и распространенное. Россия — она всякая. В том числе о борщ там бывает. Уж поверить мне тут так и вовсе необходимо. Я Россию хорошо знаю. И борщ я ел. Вкусно! И щи — тоже доводилось.
     А Марко наклонился и поднял с почерневшего паркета пуговичку — маленькую, красную, с четырьмя дырочками — она закатилась под пузатую ножку трюмо. Марко был немного удивлен тем, что пуговичка так долго пролежала ненайденной. Это говорило только о том, что дом запущен. Марко видел эту пуговичку еще полтора года назад. Он хотел тогда поднять ее, но решил, что все вещи находятся именно там, где им необходимо в силу тех или иных обстоятельств находиться. Марко вспомнил себя прежнего. Он улыбнулся и, положив пуговичку обратно, обшарил свое отражение в зеркале. Он провел рукой по пыльной амальгами. Потом пальцами, измазанными пылью, коснулся своего носа, своих губ. Марко прислушивался к звукам голосов, дремотно доносившихся из гостинной. Мать, отец, брат.
     Крашеная в белый цвет дверь была плотно прикрыта. Мать шептала как свечка. Отец пыхтел как чайник. Брат Фридрих — нет, говорил спокойно. Марко погладил бороду: отросла, колючая. Дневной свет падал из дальнего окна. И, приглушенный длинным коридором, скупой маленький лучик тоненько попискивал на боковой поверхности зеркала. Слышались шаги детей наверху. Они шаркали, двигали стулья, переносили вещи с места на место — вот что они делали. Аня тихо пела хорошую немецкую песню про цветы, ведь немцы — они очень сентиментальны. Энгельберт и Кристофер слушали сестру. И даже больше не передвигали стулья, не играли, вообще не двигались. Аня спела песню и стало очень тихо. Будто вдруг так, разом, резко, с д вух оборотов закрутили кран из которого капало. Будто, значит, вода была ее песня. Марко покликал сестру и братьев, и они, спустившись на несколько ступенек лестницы, остановились. За их спинами, на выпуклой стене, скупо белело маленькое слепое окошко. Поэтому их силуэты казались черными. Дети замерли. А потом Аня подбежала к Марко, гремя башмачками на деревянной подошве, и обвила своими лягушачьими лапками его шею. И, надо сказать, — так обнимают только мертвых. А ведь Марко был уже мертвым давно. Потому-то смерти Марко и не боялся. Правда, никто не знал, что он мертв. Он сам знал. Аня ничего не знала:
     — Хороший мой Марко! — говорила она, — почему ты так давно не приходил? Я каждый день пекла для тебя пирожки. А ты все не приходил и не приходил.
     — Я путешествовал, — ответил Марко.
     — Как Амундсен? — спросила Аня, — вокруг всей нашей земли?
     — Амундсен не плавал вокруг земли, — заметил Кристофер.
     — Значит, как Колумб! — с апломбом потребовала Аня.
     — Магеллан, — меланхолично поправил ее Энгельберт, доселе молчавший.
     Потом они говорили о разных пустяках. Даже Марко — он ведь не разговорчивый! — что-то сказал. Старшие продолжали разговор в гостинной. А дети, как на пикнике, мило болтали и вздорили. Знаете, так бывает: все все понимают, всем грустно, но все смеются, будто и вовсе ничего не замечают. Но сердце! как щемит у них сердце. Такая тоска лежит где-то внизу, в животе, до времени свернувшись как змея в кольца. И змея то свернется, то вновь развернется. И становится жутко — как на карусели. Все нутро захватывает. И страх и тоска в этом ужасные. Смерть и увядание в каждом мгновении зовут вдаль, на воздушные просторы. А придти туда нельзя — как тень Луны убегает. Уходит как лань. Страшно даже думать об этом. Лучше всего — заснуть. И увидеть то, чего нет рядом. Забыть о потерях. Окунуть их в реку. Там искать их. Забыть. И вернуть.
    
     Марко смотрел на братишек и сестренку: они все еще продолжали стоять на лестнице. Ну и пусть стоят. так они и будут стоять. И когда Марко уйдет, улетит в Россию, они все также будут там стоять. И кто-нибудь однажды их позовет. Однозначно: в школу. А они останутся стоять на этой лестнице. Будут там стоять и потом. И даже после этого. Когда даже Германия не устоит, они — устоят.
    
     Марко тогда еще, помнится, улыбнулся и положил свои руки на головы Ани, Энгельберта и Кристофера. Он нежно коснулся ими волос. И теперь больше не будет слез. Пусть плачет Аня, плачет Энгельберт, плачет Кристофер. Или Энгельберт и Кристофер — молчат. Пусть они знают, что Марко постарается ради них.
     Он ушел от нас такой молодой, не прощаясь с родителями и старшим братом. Марко сбрил шероховатую бороду и пошел себе. Щетину соскоблил, и это было его величайшим смирением.
    
     Марко приходит, и самолет летит в Россию. По дороге в него стреляли из зениток. Но самолет уворачивался. Тогда Марко улыбался. У Марко улыбка, если вы, конечно, не знали этого раньше, была такой светлой! Его губы тянулись в стороны, как нежный полумесяц и пели про солнце заката и даже, скорее, дождь. Эта улыбка принадлежала теплому бархатистому дождю бабьего лета. Светлому, грустному, спокойному, вечному, мимолетному, тяжелому, мелкому, тоскливому, печальному, снова светлому, радостному, скоротечному, мгновенному, непрестанному, сущему в любви, довольно ль вам этого?! А облака проплывали за белым стеклом многоэтажными кучевыми громадами.
    
     VIII
    
     Марко лежал в длинной капсуле, медленно плывшей по воздуху. Его качало в полиэтиленовой шлюпке и лицо то устремлялось вверх, в синее-синее небо, к облакам, то опускалось к земле, вниз. Там тоже, внизу, было много неба, и оно-то как раз и давило на шлюпку. Мы нашли, что воздух приподнимал Марко и нес куда-то, качая на своих волнах. Чем ближе Марко опускался к земле, тем легче становилось то, на чем он летел. Ведь так и должно быть. Иначе бы он вовсе, конечно же, разбился. Нет, Марко не может умереть так. Внизу было так блекло-серо. Дома, в том числе и хрущевки, и тут уж я ничего не могу поделать, так действительно было, текли как темная каменная река или незнающая гостя рука — такую грех целовать и вообще развлекать. А развлечение — это не так. Букетик ангелов и воздушных цветов к ним положен был.
     
     
     
П Р А В Д А   П Я Т Н А Д Ц А Т А Я
    
     Повесть о Марко
    
     Медленно движущийся воздух — вот главное впечатление Марко. Полное беззвучие кругом. Только едва трепещут складки полиэтиленовой капсулы. Шлюпка сворачивалась в маленький платок, или же — пакет. Это чувство кромешной тишины и одновременное с эти предчувствие надвигающейся бури я однажды уже описал в стихотворении «Пакет». Боже! воздуха! столько воздуха! Столько свободы. 25. 06. 94 я вышел из дома Георгия Викторовича Векшина, преподавателя теории литературы (но, впрочем, позже я поведаю о нем более подробно) и оглянулся по сторонам. Пустое пространство обымало город. Было свежо. Я особенно люблю такую погоду! — когда вот так вот свежо. и потом я увидел пакет, пустой легкий полиэтиленовый пакет, свободно скользивший в воздухе. Я смотрел на него и мне было хорошо и покойно. И, когда я доехал до Рижского вокзала, это чувство все еще было со мной. Как это не странно, оно сохранилось, не умерло, хотя ударили уже первые капли дождя и гром зарокотал вдалеке. И я сберег это чувство в стихотворении.
    
     Полититиленовый пакет
     Летел над городом, несомый
     Слепым потоком невесомым,
     Рождая в небе новый свет.
    
     С балконов кинутый, к балконам
     Простал и реял. Шумный ветер
     Обвытер воздух и по свету
     Не слышно с колоколен звона.
    
     Молнией шаровой
     В небе блеснул пакет,
     Отражая последний луч
     Солнца за пологом туч
     И снизошел на нет...
    
     Наверное, похожее чувство испытывал и Марко. Хотя, возможно, он видел и другое. Ведь людям позволяют летать лишь перед смертью. Не будем же мешать ему, читатель, пусть возьмет он то, что принадлежит ему по праву.
     Капсула таяла. И сначала Марко трепетал на шелковом летающем ковре. На небольшой высоте, разумеется. А потом и вовсе — лег он животом на платок, будто бы пытаясь его удержать. Пускай же долетит!
    
     Скажите-ка, это ли не десант с неба? Десант. Десант на землю. С неба. И — вот он, Марко, летящий уже как бы сам по себе. Ведь тело, летящее к земле не так заметно, как, скажем, парашют. Это уже почти бабочка, человек без парашюта-то. И кто на нее, в смысле бабочку, внимание обратит? Лети, Марко! лети. Меж домов и целуя утро. Целуй же и ты! Вот так: земля все ближе подступала к Марко. Да, тихо, но стремительно. И пускай тихой сапой! Зато верней. И даже вовсю точней.
    
     IX
    
     Как ломают корабли? В них делают много дырок. И они идут ко дну. А вот как поезд? Взрывают или рельсы разбирают. Марко взорвет поезд. Потому что это нужно семье и Германии. Ведь что такое Германия, как не пороховая бочка? Если вдруг кто-нибудь спросит, зачем он это делает, ему будет что ответить. А кругом лежала предрассветная рябь серых листьев, тихонько колышащихся на ветках. Вот так вот и приходит осень души человеческой. Марко двигался вдоль бетонного забора и воздух теребил легкую капсулу позади него. Некоторое время Марко тащил ее на веревочке, как воздушный шарик она поднималась и подпрыгивала. Потом же он решил, что жители окрестных домов могут заподозрить в нем шпиона. Или диверсанта. А ведь это правда. Что тогда будет? И Марко, хороший Марко, не желая губить такую красоту, свернул кораблик и сунул его в карман. Пусть не летает.
    
     В воздухе расстворилось новое чувство. И Марко хорошо его ощутил. Это чувство было новым и доселе незнакомым для него. Это была гибель. Запахло церковью. Марко заколотили в деревянный ящик и направили в поезд, который он должен был взорвать, чтобы тот вовсе не существовал. Это был очень важный поезд. Значительный. И уничтожить его было необходимао первым делом. Чтоб не мешал. Так вот: Марко его взорвет.
     Знает Бог, ему не нравилось это. то есть: мерзостное местопребывание в дурацком ящике. Кому ж это понравится? Марко — точно нет. Мы все смеемся. Ведь как хорошо смеяться над трагическим. И есть профанические сэндвичи в деревянном ящике, который таскают. И вообще: переворачивают и кидают. Марко плакал. Плакал и ел сэндвичи. Он плакал тихо-тихо. И кусочки сэндвичей вставали у него комком в горле. Кто не знает, что такое боль — пусть посмотрит. Он будет знать, чем заканчивается летний дождь любви. Сэндвичи были холодными и противными. Ох, как противными. Марко чувствовал боль в горле, но ел их, ел, ел. Слезы текли по его щекам и падали на копченые бутерброды. И внезапно Марко почувствовал к ним жалость. Он прижал один к щеке, прислонился к нему, как к единственной, которая была ему еще дорога, вещи на земле. Самыми кончиками пальцев он поглаживал сыр — ему не долго довелось так же гладить свою девушку. Потом он прижался к нему губами, коснулся языком ветчины — он не успел вдосталь вкусить любви. После он сэндвич съел. Это был последний. И Марко опять стало больно. Тебе будет сложно понять это. Знаешь, такое бывает когда гладишь плачущую девушку. Тихонько целуешь ее. Она начинает понемногу успокаиваться. Распаленный похотью, ты целуешь ее все бесстыдней, пока наконец грубо не бросаешь на пол и не насилуешь. Когда все оканчивается и дальше — уже некуда, ты осознаешь весь ужас содеянного и, запершись в ванной, перерезаешь себе горло бритвой. Или строишь гибкую петлю в туалете, над унитазом. Марко плакал. Мы запомним его таким.
     
     
     
П Р А В Д А   Ш Е С Т Н А Д Ц А Т А Я
    
     Повесть о Марко
    
     Марко уснул. И, наверное, ему ничего не снилось. Не помню: по моему — ничего. Хотя теперь уже будет трудно сказать, когда он спал, а когда — нет.
     Когда Марко проснулся, то понял, что он в поезде. И поезд едет. Во всяком случае Марко так думалось, потому как колеса стучали. Значит, едет.
     Достав из маленького саквояжа ломик, Марко осторожно отодрал верхнюю крышку ящика.
    
     Ты умрешь, Марко. Всяк да погибнет. И я через тебя. Я пою последнюю песнь того, кому суждено умереть.
    
     Глухому затворнику, склонившемуся среди вагонной рухляди, и свет звезды, и тот покажется ярок. Мертвому и в могиле видна земля могильная. Поверженному кочевнику и добрый ящик — подпруга. А ночь стояла такая глубокая. Звезды, высыпавшие на небе и эта Луна, густым вдохом втекали в высокое окошко в вагоне. Он не уйдет. Это страшно вот так вот знать, что никуда события не сдвинутся, ничто не изменится, что нужно только ждать и верить, что вот он, скоро, рассвет, рукой подать. И кривая сабля Луны уже занесена высоко, и ночь протекает. Яркий осенний воздух, как в те дни, в парке, уже гуляет в звонких закромах вагона, пронизывая своей радостной свежестью безжизненное тело Марко. Сторонний подумает: это призрак сидит на досчатом полу, опершись на большой ящик, из которого он вышел на волю, учинив всему немалые беды. И это будет очень верной догадкой.
    
     X
    
     — Я сидел на досчатом полу и готовил погибель, — говорит Марко. Ты бы лучше, Марко, не спал. Когда он решился распрю ковать, спать ему было не след. Ведь, когда люди спят — они немалое теряют, они тупеют, не приобретая ничего взамен.
     Марко достал, завернутую в тряпья, свою смерть. Лучше бы он прыгнул в воды реки, что под железнодорожным мостом, из окна поезда, чем уничтожать его. Похоже, он твердо решился и ждет рассвета, чтобы прыгнуть в иную бездну. Дальше мне трудно говорить, мой читатель. Меня и самого уже так и клонит в сон. Настойчиво так клонит. Будто бы уже пора и то, что должно подойти — уже не за горами.
     Марко услышал стук колес. Мало кто верно может передать его, я убедился в этом на собственном опыте. Всякий стук колес слышит по-разному. Я верю Марко: тык-дык, тык-дык. С синкопой. С ударением на втором слоге. Если ты задумываешься о таких вещах, Марко, то погибнешь бесповоротно наверняка. Мой тебе совет: пой лучше песню. Марко запел песню. Очень красивой была эта песня. Но он был так слаб, что едва ли слышал и сам себя. Со стороны могло показаться, что он лишь дышал. Не по-человечески дышал, а как рыбы, вытягивая губы далеко-далеко вперед и в разные стороны. Так, наверное, поют глухонемые.
     Кто неложно расскажет как много секунд утекло тогда? Кто верно покажет на часы и скажет: «Пять часов»?
     Марко сидел, опершись на деревянный ящик, в котором он был доставлен сюда — тот послужил ему опорой для отдыха — и перебирал медные проводки, по которым текла смерть. Марко размышлял о том, как она потечет по ним в последний раз. Потечет она вовнутрь, чтобы выйти наружу и сладить с тем, что живет. То, что не живет — из того ей жизнь исторгнуть не в силах. Она расщепит вагон, чтобы окончательно и бесповоротоно погубить поезд. Марко повернет тумблер адской машины, когда на рассвете состав въедет на мост. И Марко почему-то показалось, что этот железнодорожный мост схож с радугой. Все правильно, железные опоры моста лопнут, искорежив его и поезд преткнется — так совершится еще одна диверсия, вписав очередную страницу в историю гибели и разрушения.




Рисунок Олега Фомина


     Впрочем, рассвет уже близко, и нам негоже оставлять Марко наедине с его мыслями. И ты, благородный читатель, следи за ним. Пусть ничто не скроется от твоего внимательного взора, уже, возможно, застланного слезами.
    
     С рассветом железные предметы внутри вагона покрылись росой. Марко достал термос, доверху наполненный холодным кофе с молоком. Кофе был последним желанием Марко. Когда он допил долгими глотками содержимое термоса, то решил еще раз проверить работоспособность мины. Вот что она означает при плохой игре: одна клемма разрушилась от времени и теперь являла собой плохой образчик действенности. Марко закрутил проволоку покрепче, чтобы после дать пальцам отдохнуть. Неизвестно что еще прежде надежнее: пальцы или клемма? Похоже на то, что одно в своей последующей недолгосрочности стоит другого.
    
     Солнца еще не было видать. Оно взойдет, когда уже все совершится, чтобы осветить своими лучами злодеяние, совершенное, пожалуй, из чувства долга. Уж лучше бы вовсе оно оставалось там, где и было.
    
     Въезд на мост совпал со странным, ни чем не объяснимым событием: в вагон, где сидел Марко, вошел русский охранник. Он был так удивлен, увидев сидящего на полу Марко, что даже не схватился за винтовку, висевшую у него через плечо, как было неположено.
    
     Марко ухватился своими невыспавшимися, но ясными глазами за охранника и, коротко сказав:
     — Прости, товарищ, — надавил на смертоносную рукоять. В тот же момент охранник закричал: «Ой!» и взмахнул руками, будто пытаясь вспугнуть Марко. Но Марко лишь печально улыбнулся ему в ответ и посмотрел в последний раз за окно на уже вздрогнувшее небо.
    
     Поезд сломился впополам и мост под его тяжестью начал оседать, взбуравливая волны на водах реки, протекавшей под ним.
    
     Вскоре сверху была вода.
    
     Так погиб Марко, отец которого был итальянцем, а мать происходила из Германии».

    
 

 

[к содержанию]